Глава 56 — А внутри ее весна...

Первое уже подавали. И если ты опоздал на обед, лучше от него отказаться, начав сразу со второго.

А я и вовсе есть не хочу.

Аглая не смотрит на меня. Медленно ест блюдо с морепродуктами. Без аппетита. Она не любит морепродукты.

И в целом, я кожей чувствую, как ей здесь плохо. Она словно превратилась в ту маленькую Аглаю. Которую силой усаживали за стол. Ей все было не по вкусу. Ковырялась, уткнувшись в тарелку. Зато ходила по саду и собирала в рот весь подножный корм. От яблок до петрушки.

Все пошло на пользу... Кровь с молоком! Но теперь все больше кровь.

Надо тупо сказать ей спасибо, хотя бы. За то, что в очередной раз спасла меня. Но я как-то не заточен под такие разговоры сейчас. Я тоже сейчас тот маленький заносчивый идиот, который не умеет благодарить через рот тех, кто его уязвил. И я пытаюсь сказать спасибо как-то, как умею.

— Извини, — тяну ее тарелку. — Заберите. Принесите порцию с беконом, пожалуйста. На десерт — Баноффи.

Рядом с ней стоит пудинг. Она равнодушна к пудингам. Я помню, в одном письме она писала, что ее чуть не вырвало от кокосового.

— Не нужно было, — шепчет.

— Нужно.

Но и "с беконом" она ест вяло, сдвигает в сторону чёрные оливки и спаржу.

Пододвигаю ей заливное с языками. Их она точно ест. Но сейчас игнорирует.

— Попробуй баноффи. Там карамель... Ты любишь.

Кивает.

— Я знаю, ты расстроена, что сорвалось твое собеседование.

Мама мне сказала...

Кивает.

— Мы что-нибудь придумаем с этим.

— Шептаться за столом неприлично! — надменно вякает мелкая Виолетта.

Сестрам Татьяны примерно десять и семь. Змеюки не меньше Татьяны! Но та умнее, конечно. Эти еще не дотягивают, беззубые. Там матушка Нагайна, поэтому, что выросло, то выросло.

— Делать замечание старшим — вот что неприлично, — одергиваю ее я.

— Из-за нее ушла Таня. Мы не хотим, чтобы она тут была! Мне противно смотреть на бинты!

Бинтов практически не видно. Крой рукава их прячет. И вообще, Аглая нежна и роскошна.

— Можешь поплакать и тоже покинуть нас, Виолетта! — прищуриваюсь строго.

— Я маме скажу... — раздувает ноздри.

— Единственное, чем это закончится, Вы станете не вхожи в наш дом.

— Из-за прислуги?! — дергает брезгливо верхней губой Ольга.

— Потому что Аглая моя молочная сестра и член нашей семьи, — вмешивается Лаура. — Оскорбляя Аглаю, вы оскорбляете нас.

Сжимает предплечье Аглаи. И вообще стыдно за вас, девочки, за такой махровый снобизм.

— Кормилица — это прислуга, — цедит тихо Ольга.

— Это моя гостья! Этого недостаточно? — повышаю голос. — Не умеете себя вести за столом, будете есть отдельно, в детской. Вместе с Романом.

Виолетта демонстративно бросив вилку и задрав подбородок, вылетает из-за стола.

Средняя сестра Татьяны, Ольга, поумнее и просто сидит недовольная с пунцовым лицом.

Повисает неловкая пауза.

— Аглая! — вдруг нарушает ее Мелания. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, спасибо.

— Никто не говорит за столом о здоровье, — тихо цедит Ольга.

— Я говорю, — спокойно парирует Меланья.

— Это моветон.

— Слышишь, Ольга... — наклоняется вперед Макс, ловя ее взгляд и включая гопника, — ты, по-моему, тоже наелась. Тогда, не мешай старшим общаться. Кыш...

— Ну и пожалуйста! — сваливает.

Мелания давно привыкла отражать такие подачи, поэтому и бровью не ведёт.

Это все детский сад. Вот старшие змеи делают это тоньше, обиднее и с улыбкой.

Мелания продолжает беседу, заманивая Аглаю принять участие в своих волонтерских программах. Они чинят в фонде инвалидам технику. Иногда и машины. Бывают акции...

— Я с удовольствием, — лаконично соглашается Аглая без особенного энтузиазма.

— У тебя рука... — вздыхаю я.

— Когда-нибудь она заживёт. Если не уеду, обязательно поучаствую. Спасибо, Мелания.

— Куда уедешь? — спрашиваю тихо, ловя такую подачу от этих слов, словно мне неожиданно врезали в живот.

Не отвечает.

Так и не попробовав десерт, поднимается.

— Спасибо... все очень вкусно.

Но мне нужно идти.

Куда идти-то?..

Из дома все равно не выпустят.

— Можно, я возьму свой чай, — опуская глаза, забирает чашку с блюдцем.

Переглядываемся с Лаурой.

Героически пытаюсь есть. Не лезет ничего. Желудок сжат в спазме.

Иди, Аксёнов, что-нибудь скажи ей.

Что я могу сказать? Что это не останется безнаказанным? Снова понты... А что я могу еще сказать?

Тоже забираю свой чай, как она.

Брожу, ищу ее. Времени у меня мало. Дед просил всех собраться после обеда. И вот-вот дернут.

Обнаруживаю ее в детской. Тихо стою в дверях, разглядывая ее профиль.

Чашка чая стоит с ней рядом на детском столике.

Еще в детской — Ромка и вредная Виолетта.

Аглая сидит на ковре, укачивает на руках моего засыпающего брата. Раненная кисть, выставлена чуть подальше. И он лежит головой на ее предплечье.

Она, улыбаясь поёт ему какие-то нежную песенку про улитку.

— "А внутри меня весна, день стоит чудесный... Отвечала мне она... из скорлупки тесной..."

Виолетта, поджав недовольно губы, ходит кругами. Засовывает в чай Аглае карандаши. Жамкает, путая, собранные не до конца паззлы.

— Это мои паззлы. Тебе нельзя их собирать.

Вот, коза...

— "Говорю, повсюду мрак, не спастись от стужи..." — улыбаясь, следит за ней взглядом Аглая. — " А она в ответ — пустяк... это ведь снаружи...".

— Мне не нравится это песня! Не пой.

— "А внутри меня уют... расцветают розы!... Птицы дивные поют и блестят стрекозы!.."

— А-а-а-а! — закрывая уши, Виолетта начинает орать.

Едва сдерживаюсь от того, чтобы плеснуть в нее чаем, в качестве ритуала изгнание бесов.

Сонный Ромка недовольно ворочается на руках у Аглаи.

— У нас в монастыре живёт монахиня Лукерья.

— Глупое имя. И у тебя глупое.

— Глупый или умный бывает человек, а не его имя. Лукерья... — упрямо продолжает Аглая. — И к ней иногда приезжают всякие важные женщины... Светлана Александровна даже привозила твою маму. Как ты думаешь, поехала бы твоя мама к глупому человеку?

Виолетта недовольно сопит.

— Зачем они к ней ездят?

— Спрашивают у нее как жить, чтобы счастье было. Когда я была такая маленькая как ты, я подслушала.

— Это неприлично.

— Не неприличнее, чем хамить за столом гостям твоих старших. Так вот... Знаешь, что она сказала?

— Что же?

— Злые девочки выходят замуж за холодных равнодушных мужчин. И всю жизнь потом несчастливые.

— Это неправда.

— Это правда.

— Нет!

— Да! Потому что у них нет сердца. Сердце делает человека добрым и отзывчивым. А если у девочки нет сердца, она злая. И хорошему человеку не нужна девушка без сердца. Он помучается с ней и уйдёт. Никто не любит злых. А вот жить с ней может только такой же человек без сердца. Женщины без сердца — злые. Мужчины без сердца — равнодушные. Такой даже не заметит, что она дефектная. Ты знаешь, что такое — дефектная?

— Поломанная?

— Да. Злые люди — это бракованные, поломанные люди. Мы, добрые, видим это очень ясно. Они вызывают жалость.

— Ты всё врёшь!

Аглая пожимает плечами.

— Па-ба-па-ба-ба-ба-бам... — как на пианино наигрывает на животе Ромки ту же мелодию.

— А я не злая!

— Мне тоже кажется, что ты совсем не злая. Просто тебе не понравилось, что я без спросу взяла твои игрушки.

— Да.

— Ну извини, пожалуйста. Я не думала что это твои. Когда я была маленькая, как ты, мне совсем было не с кем играть. И я бы за девочку или мальчика, с которым можно поиграть отдала бы все на свете. Все свои игрушки!

Виолетта опять ходит кругами. Незаметно трогает косу Аглаи сзади.

— Мне тоже не с кем играть. Ромка маленький.

— О... я тебя понимаю. Рассердишься тут на весь мир.

— Таня сказала, ты из леса.

— Это правда.

— Еще сказала, ты глупая.

— Это ты уже и сама можешь сообразить, глупая я или нет. "Дождь закончился давно, солнце на полмира... А внутри меня темно... холодно и сыро"...

— Я умею рисовать, как Лаура... — тянет к себе блокнот Виолетта.

— Нарисуй нам с Ромочкой улитку.

— Какую?

— На радуге. И чтобы глазки с ресничками.

Виолетта прикусив язык от напряжения рисует.

Укротила, ты посмотри...

Улыбаюсь, делая глоток чая.

Мне хочется простить ей все и не вспоминать произошедшее никогда. Не в благодарность, нет. А потому что, так будет легче именно мне. Другой жены мне не надо. Амнезию бы...

Мне скидывают сообщение, что пора.

Тяжело вздыхаю. Тихо ухожу.