Эпилог

Роддом пригородной больницы номер два – заведение тихое, патриархальное и совершенно не приспособленное к визитам стихийных бедствий.

Я лежу на кушетке в родильном блоке, лениво жую колотый лёд и мысленно подсчитываю, сколько нервных клеток осталось у бедного дежурного акушера после того, как я популярно объяснила ему разницу между схватками у женщин и затяжным окотом у элитных зааненских коз, который провела аккурат перед тем, как у меня отошли воды.

Разница, надо сказать, исключительно в количестве нецензурных слов на квадратный метр площади. В остальном – те же потуги, тот же стресс и то же непреодолимое желание укусить кого-нибудь за сонную артерию.

Мои тридцать восемь лет (да, за этот год я успела немного повзрослеть) и выдающиеся формы стали ещё более выдающимися, но это ненадолно.

Я рожаю. Причём рожаю планово, чинно, без лишней суеты.

Идиллию нарушает грохот, от которого пластиковые окна в блоке жалобно вздрагивают, а у акушерки из рук едва не вылетает стерильный зажим.

В коридоре раздаётся топот тяжелых берцев, панический писк дежурной медсестры и хриплый, до боли родной бас, который обычно командует развёртыванием пожарных рукавов. Дверь в родильную палату распахивается с таким треском, будто её вынесли тем самым пожарным топором.

На пороге появляется мой законный единорог – капитан МЧС Игорь Назаров. Собственной персоной. Прямо со смены. Грязный как черт, в обгоревшей боевой куртке, от которой на весь стерильный бокс мгновенно распространяется сочный, бескомпромиссный аромат гари, горелой резины и мужской паники. Лицо в черной саже, глаза дикие, круглые, волосы стоят дыбом.

– Оля! – орёт он, вваливаясь в палату и расставляя руки, будто собирается единолично эвакуировать весь медперсонал. – Я успел?! Рация заклинила, Серёга гнал через переезд на красный, я думал, всё, капец, опоздал! Где тут... где процесс?!

Акушерка бледнеет и пытается закрыть меня собой.

– Мужчина! Сюда нельзя в таком виде! Здесь стерильная зона! У нас тут ребёнок на подходе! Выйдите немедленно!

– Назаров, твою дивизию! – нагло фыркаю я прямо между двумя вполне себе ощутимыми схватками. – Ты себя в зеркале видел? Ты сейчас больше похож на восставшего из ада шахтера, чем на счастливого отца семейства! Если ребёнок увидит вместо отца это, у него на всю жизнь психологическая травма останется. Живо в душевую!

Капитан замирает, переводит безумный взгляд с меня на акушера и даёт задний ход.

– Понял! Принял. Исполнил… Одна нога здесь, вторая в душе! Не рожай без меня, слышишь, Назарова?! Это приказ!

Через рекордные четыре с половиной минуты – подозреваю, он просто смыл сажу вместе с верхним слоем эпидермиса на чистом адреналине – Игорь влетает обратно.

Теперь на нём огромный, трещащий по швам больничный халат (который на его двухметровых плечах смотрится как узкая шёлковая распашонка) и смешные синие бахилы сорок пятого размера. Лицо красное, отмытое до глянцевого блеска, а в глазах всё тот же первобытный ужас.

Игорь подлетает к кушетке, намертво хватает меня за руку своей огромной, горячей ладонью и начинает дышать так часто, будто мы вместе сдаем нормативы по физподготовке.

– Так, красотка, давай, – хрипит он, и у него на лбу выступает крупный пот. – Тужься. Я держу. Если надо, я сам... помогу!

– Назаров, не включай спасателя, я сама справлюсь, тут резьба стандартная, – сквозь зубы рычу я, вцепляясь пальцами в его железное запястье.

Процесс, собственно, долго себя ждать не заставляет. Буквально через десять минут активного акушерского прессинга и моего громогласного поминания всех святых ветеринаров мир оглашается звонким, требовательным писком.

– Мальчик! Здоровый богатырь, три шестьсот! – торжественно объявляет акушер, ловко обрезая пуповину и обтирая маленькое, сморщенное, яростно орущее существо.

Игоря при виде этого зрелища заметно ведет в сторону, его двухметровый каркас подозрительно качается, но он держится на ногах чисто на силе воли. Медсестра аккуратно укутывает младенца в пеленку и протягивает этому гиганту.

Огромный, широкоплечий капитан МЧС, который руками может гнуть арматуру и вытаскивать людей из-под завалов, берет этот крошечный бордовый сверток.

– Сын... – шепчет Игорь, и его суровое, мужественное лицо вдруг начинает смешно кривиться. Из глаз без всякого предупреждения катятся огромные прозрачные капли, оставляя блестящие дорожки на его свежевымытых щеках. – Олька, смотри... он же крошечный совсем. Пальчики смешные...

Он утыкается носом в мягкую макушку свертка, шумно всхлипывая, и я уже собираюсь выдать какую-нибудь ехидную шуточку про слабость суровых пожарных, как вдруг акушер подпрыгивает на месте.

– Не расслабляемся! У нас второй на подходе!

Ещё две минуты экшена – и на свет божий, слегка пинаясь, является вторая копия Назарова. Чуть поменьше, поизящнее, но с таким же громким, командирским басом. Девочка.

Медсестра, давясь от смеха, оперативно пеленает вторую куклу и впихивает её в левую руку Игоря.

И вот он стоит посреди родильного блока. Могучий, огромный мужчина в трещащем по швам халате, а в его крупных, как лопаты, ладонях аккуратно лежат два крошечных, завернутых в казенную байку человечка.

Игорь опускается на стул прямо возле моей кушетки, прижимает эти два свертка к своей широкой груди и плачет навзрыд, не стесняясь присутствующих дам.

– Спасибо тебе... – хрипит он, целуя мои мокрые от пота пальцы. – Спасибо тебе, Олька. Красавица моя. Жена моя сумасшедшая. Я же теперь самый счастливый мужик в мире.

Я лежу, чувствуя приятную пустоту в животе и невероятное, тёплое торжество в районе ребер. Смотрю на своего плачущего великана, на наш новый, двойной пожарный расчёт, и слабо ухмыляюсь:

– Назаров, хорош сырость разводить, тушить нечего. И да... бордовое белье, кажется, придется отложить месяца на три. Так что привыкай к кефиру, капитан.