19
Ронард
Искать человека средних лет по паре невнятных признаков в огромной И-Н-Келате — что иголку в стоге сена. Хорошо, пусть маска в пол-лица. А снимет — что под ней, кого искать? Увечных в городе хватает — кому глаз выбьют в драке, а то и нерасторопному кузнецу раскаленная железка в лицо прилетит. Каждого волочь? А если вовсе ничего под ней, а так, забава?
К тому же, если маг; если права Ардина, и магии не считано — то затаиться не проблема. Глаза отвести, иллюзий навесить. Не на живца же тварь ловить… Око Мириты бесполезно, если сам в лицо не знаешь.
Воракиса поднять-то можно, да вот незадача — из небытия в своем уме еще ни одного не возвращали. Некромант над плотью властен, не над разумом. Устроить упырю по новой смерть не сложно, но пустую оболочку раз за разом… так, чувство мести почесать. Допрашивать уж некого.
В то, что убийцу-фанатика не одолеть, Ронард не верил. Ардина перепугана до смерти, это ясно. Пусть и отчаянная до безумия, храбрится — в глазах тоска и страх. Но что с неопытной студентки взять, у самой-то магия два месяца назад проклюнулась. Да, потенциал невиданный, но нет ни опыта, ни понимания магических боев. Что те попытки на тренировках с ним… Да, поддавался! А как иначе взрастить уверенность в себе, желание продолжать, не отступаться? Но в настоящем бою, не игровом — сметут и не заметят. Слишком честно, слишком правильно, открыто ведет себя в учебных схватках. Перенять пару обманных приемов мало для бойца. Нужно быть готовым к большему, чем к хитрым изворотам. Уметь убить, не дрогнуть. А такой судьбы как пожелать ей? Никогда…
Собственные же силы Ронард оценивал без лишней скромности. Кем бы ни был преследователь, как ни сумел взрастить в себе такую силу, а «лучший маг Империи» — не за причастность к императорской семье так назван арн Шентия, не из лести. За дело. А за нее — хоть против самих богов, и те не выстоят…
Механизм вертелся справно, он сам отлаживал работу, до мельчайшей шестеренки. Прошелся по охранным контурам дворца, охрана невидимыми тенями стерегла всех тех, через кого мог дотянуться душегуб.
Вот бы за пазуху, чтобы ни на минуту не оставлять… Не слушая ни возражений, не обращая внимания на косые взгляды. Идите к гроршам с вашими надуманными приличиями! Не будь вчера унвартки, никто бы более не помешал остаться рядом на всю ночь. Нет, не по зову плоти. Сидел бы на полу, как пес, ловя дыхание; только тем спокойный, что может охранять ей сон. Но унвартке можно верить. Тем более, это была последняя ночь порознь. Брать на себя ответственность за жизнь любимой — так со всех сторон. Единственное, молю, не откажи.
«Любимой»… Вот так просто, ясно. Само пришло. Улеглось без спроса, нашло законное местечко во глубине души. И не поспоришь. Сам с собою? Хватит.
Хотел было обратно, туда, кому без боя отдал сердце, — перехватил венценосный брат. Настоял, не слушая возражений, отговорок, силой вволок в свой кабинет. Там же Аландес и пара ближайших советников. Что-то упустил, пока решал свои вопросы?
Император сосредоточен, хмур.
— В чем дело, Нердес?
— Шах Джемрен с легкостью отрекся от обвинений в шпионаже. Я решил, что достаточно тянуть, провел ему экскурсию по тюрьмам этим утром. Та сеть, что вскрылась, — он не признает. Играет, шутит. И шутит на грани. В Корсталии, Баджии и Кагбулоре третий день волнения, кто подстрекатели — сам понимаешь. Из самаконской Тьелы, что по юго-западной границе, выдвинулся крупный караван. По нашим донесениям — «приверженцы», они же ассасины, замаскированные под торговцев. Их гостевой флот в порту под наблюдением, но кто там на бортах? В Южном море замечена еще одна флотилия…
— Они не посмеют развязать войну, Дес, ты сам это прекрасно знаешь.
— Я знаю. Провоцируют. Но в год Содружества? Вот это непонятно… Причем, фактически не скрываясь.
— Ждут объявления от нас?
— Возможно. Но к чему-то вынуждают, сомнений нет.
— Пока здесь Лес? Это, по меньшей мере, глупо.
— Вот именно. Джемрен слишком умен, чтобы действовать так грубо. Где-то двойное дно, если не тройное.
— Проигнорируем — допустим слабость. Аландес здесь зачем? — это тихо, больше взглядом, чем словами.
— Пусть учится, — ответил Нердес так же незаметно.
— Что думаешь?
— Они смеются. Ждут действий. Я не вижу другого выхода, чем с хитростью бороться прямотой. Пусть это то, что они ждут, зато раскроют карты, сразу станет видно, к чему ведут.
— Ты хочешь объявить войну?
— Посмотрим. Пока я чую, что-то назревает. Возможно, к вечеру прорвется. Там будем исходить… Что у тебя? Я слышал, вызывали лекарей в крыло гостей. И зачем охрана? Не унвартам, я так понимаю, их людям…
Такой простой вопрос. Да что скрывать, Нердес умен, ему и объяснения ни к чему. Пусть не в тематику проблемы дня, но императора не проведешь.
— Женюсь.
Коротко и ясно. Сам поймет, додумает, что надо. Одной короткой фразой Ронард взял проблему на себя, брату не стоит беспокоиться сейчас о Лесе. Тот кивнул. В другое время шуточек не избежать, но Нердес сейчас серьезен, сдержан. Еще успеется. Сейчас — другое.
Вечером — middag kjære, ужин приближенных. Час истины в присутствии служителей богов. Еще одна традиция, когда объединяется вера. Считается, что высшие силы незримо присутствуют и благословляют любые решения властных смертных. Самый важный вечер в году Содружества. Там и выяснится всё. Ардина — тоже «всё». Не будет лучшего момента.
На отрывистый ответ Аландес реагирует по-своему. Что до него, щенка… Его-то не спросили. Разбрасываться клятвами одно — но у наследника еще ни разу слово не сходилось с делом. Кривится, раздувает ноздри — к гроршам. Щенок и есть.
Наедине с собой побыть не удалось, за дверями дожидались взволнованные Мекса и Анхельм. И бледный вид, и припухшие глаза истолковали по-своему, едва их удержала, чтобы не пустились вслед за Шентией. Но, по крайней мере, не стали заново давить, сочтя, что его светлость уж смог бы убедить не самодурствовать.
— Мекса, ты лучше, знаешь, что мне расскажи… про Пустошь. Ты говорила, унварты помнят, люди — нет. Что там произошло?
— Сортсьель. Дух смерти. Они рождаются в Лесу, там же себе находят жертву. Лес их не выпускает, унварты бдят. Тот выбрался наружу с человеком. С людьми ему нельзя, вы очень слабые. Вы поддаетесь.
— А если вселится, что дальше?
— Разрушения. Большие. Сам не умеет, чужими руками запросто. Это человек разрушил земли, сделал Пустошь.
— А что потом?
— Человек умрел… умер. Вы слабые. Сортсьель исчез.
— А …если не умер? Что, если выжил?
Мекса задумалась.
— Только если сортсьель сам покинул… Тогда лишился рассудка, вероятнее всего. Души-то не осталось.
— А если человек был маг? Сумел удержать свою душу рядом?
— Я тебя не понимаю. Ты спрашиваешь о том, что было только раз. Унварты не знают, кто был тот человек. И что с ним стало.
— Боюсь, я знаю… И он выжил. Преследует меня. Я не уверена наверняка, просто предположение.
Перед Тьмой Изначальной, чем и являлся сортсьель, маг бессилен. Скорее даже, психологически, травмирован душой. Как перед напоминанием о катастрофе, что устроил сам. Об этом мне хотел сказать Воракис? Об этом уязвимом месте? С Тьмой можно справиться — да тем же Светом. Значит, дело не просто в магии — в силе духа. И у всесильного тоже есть страх и слабина. Дело за мной. Смогу стать самой яростью и злостью? Не поддаваясь больше человеческим сомненьям? Предстать той перед ним, что не подвластна больше страхам? Kilde til døden, «несущей смерть»? Не знаю…
Но буду пробовать. Моя жизнь, мне себя спасать.
— Сегодня важный ужин, Дин. Предписано быть всем из «ближнего» круга. Ты как, в силах? Мекса, вот, кстати, объясни, мы за каким там крыжтом?.. У тебя братья есть, а мы там так, ни с какого бока…
— Так захотел астарх. Отцу виднее.
— Ну и ладно… Просто все какие-то нервные, словно не ужин будет, а Судный день.
— Так и есть, — Мекса невозмутима, как всегда, оттого страшнее ее слова.
Middag kjære — не просто ужин правящих семей. В этот вечер подписывается заново древний договор и, как считается, в присутствии богов. От Мексы мы узнали, что Договор — не просто высокие слова и не бумажки. Это, по сути, магическая клятва и за нарушение ее на протяжении двадцатидвухлетнего периода боги вправе обрушить свой гнев на отступника. Поэтому не объявляют войн, блюдут все пункты. Когда-то Истрия, еще бывшая тогда отдельным княжеством, рискнула. И двадцать долгих лет ничто живое там не могло родить подобного себе. Ни овцы с козами — практически единственная пища на неплодородных скалах, ни птицы с пчелами, ни люди… И Истрия без колебаний вошла в Империю. Тем выжила.
Условий в договоре масса. Но та же Самакона ужом обходит многие из них. Формально — придраться не к чему и все согласно букве, без последствий свыше. Фактически — ведет себя агрессором.
До определенного часа сегодня вечером еще действителен текущий договор. А в миг, как истечет, правители подписывают новый. Не все его условия трем странам по душе. Но выбирают: жить в безопасности весь следующий период, терпя ограничения, наложенные собственными клятвами богам. Или лишиться их защиты, зато и обрести полную свободу действий без страха наказания свыше. И, судя по тому, как нахмурена Мекса, выбор Империи в этом году не очевиден…
Как в этой политике все сложно. Но мне туда не лезть, пусть сами разбираются. У меня свои проблемы. Друзья ушли, оставив наконец одну.
— Греттен, иди сюда…
Манс смотрит настороженно, но бочком подходит.
— Поможешь?
Будто чудище поймет. Хотя кто знает. Мекса говорила, что он как теммедраги — условно разумен, вроде так. Не знаю, получится ли вообще, вдруг только в одну сторону работает. Но попытаться надо, просто впустую Свет расходовать мне будет жаль. Так долго я его ждала, мечтала. Вдруг сможет сохранить?
Рядом с бескрайним черным озером искристый прудик. Размеры не сравнить, конечно. Лужа на фоне бездны. Обе руки в теплое, ласковое — как в ней спокойно, хорошо… И добровольно подчистую слить? Надо сумасшедшей быть… Да, надо.
Погладила подозрительно притихшего манса, влила в него совсем немного Света. Тот вздрогнул, смотрит удивленно — совсем, хозяйка, с дуба рухнула? Но не противится, наоборот, притих. И еще немного. Еще… И все, что оставалось. И — пустота. Сразу без этого тепла обрушилась тоска, тревога. Я и забыла, что так жила когда-то. Воздух сразу спертый, и тот всей грудью не вдохнуть. Магическое истощение мне не страшно, там Тьмы еще — на сотню таких, как я, хватит. И та заволновалась, полезла щупальцем — что, вот так, взаправду? Я тут одна, не врешь?..
Так все будет? И снова липкое, только и держи в узде. А, нет, держать уж не придется…
А он как будет теперь чувствоваться? Представила горячие объятья, и запах, и темно-серые глаза, и губы, сводящие с ума… Влилось обратно с острой болью. Манс ткнул прямо в живот своим шипом, зараза! И смотрит с укоризной — что за игры? Твое — так забирай.
— Греттен, милый, мне надо так, пойми…
Уговариваю дикую тварь, тот яростно шипит, не хочет понимать хозяйку.
— Ты мне потом вернешь все, ладно? Не сейчас. Ну потерпи… И завтра тоже, как восстановится, отдам. И послезавтра. Ну надо так, прошу тебя!
Рычит, не хочет. Что ж, пока я во дворце, и не получится. Здесь от Шентии не скрыться. И не хочу… отчаянно! Пусть эта поездка еще продлится сладким сном. Волшебным, удивительным, несбыточным. Вернемся в Ровельхейм — проснусь. А там и с мансом как-нибудь договоримся.
Перевязанный атласной узкой лентой очередной бумажный сверток-сюрприз от мистрис Скарты. «Особый вечер». Именно его, не знаю почему, но чувствую. День клонится к концу, а я так и не вышла даже из покоев. Все думала, мерила шагами комнаты. Обед накрыли здесь же, но все досталось мансу, вот уж кто на аппетит не жаловался. Мне показалось, или он еще подрос? Так быстро… Только острый шип на лобике проклюнулся, а между ушами уже и следующий лезет.
Ронард не пришел. Еще пару раз наведались Мекса с Анхельмом ненадолго, будто проверяя — здесь, никуда снова не сбежала? Наверное, дела… Сама ведь задала задачку. Не думала же ты, что «больше ни на шаг» будет буквально? Или что он имел в виду под этим? Что-то про завтра, про императора — даже не слушала…
Платье темно-стального цвета. Точь-в-точь его глаза. Тяжелая парча поблескивает металлическим холодом, складки как лезвия. Глухой высокий ворот на невидимых крючках, широкие и длинные, почти до пальцев, рукава. Сверху все закрыто — руки, плечи, шея, грудь. Юбке будто своей длины до пола мало, стелется еще и шлейфом позади. Смотрится немного странно. Мне «особый случай» виделся иначе, более, хм… пикантно, что-ли. А это торжественное целомудрие даже не знаю с чем сравнить… Но что торжественно — нет никаких сомнений. Как-то официально. Особо. Ну, пусть так. Не бал, не маскарад.
Сопроводить на важный ужин тоже пришли друзья. Астарх и Хельтинге вышли одновременно с нами. Обе унвартки красавицы, прямые, гордые. Хельтинге в длинном бордовом платье с оторочкой темным мехом просто владычица лесная, по другому не назвать. А мех ведь наверняка собственноручно добыла.
Сегодня не обеденный салон — особый ритуальный зал под купольной стеклянной крышей. Выше только несмело загорающиеся звезды, да сами боги-многие. Тоже, наверно, традиция, чтобы в свидетели — все небо.
В зале без единого угла посередине только стол и кресла. Вдоль стен безмолвным кругом служители богов в обрядовых одеждах. В основном, мужчины, но есть и жрицы. Много, много их. Имперские, Лесные, боги Самаконы. У каждого в руке свой символ, я разве что предиктора Сагарты Милостивой смогла узнать по белой розе.
В круглом зале под небом несколько входов, одновременно с трех сторон величественно и молчаливо входят семьи. Все здесь — и круг служителей смыкается кольцом за спинами участников-вершителей судьбы, мерцает магия, скрепляя звенья. Кормить, я так понимаю, начнут не скоро…
Все собраны, серьезны. А мысль все та же — что я тут делаю? Кто ж мне ответит… Вы, Ронард? Среди вошедших и искать не надо, взгляд сам, словно магнитной стрелкой. Перехватил, вспыхнули глаза стальным огнем, озарились затаенным жаром. Он только для меня — тот жар, я знаю, никому больше не увидать. И снова накатило счастье. Вам отвечать не надо — сама вижу, сама прочту. Пусть еще несколько последних дней здесь, в этом сне, прежде, чем с головой в тот черный омут…
Расселись кругом. Я между Мексой и Анхельмом. Напротив император Нердес, решителен и хмур, ни тени прежнего благодушия. Похоже, права унвартка: Империя крепко задумалась над тем, продлять ли договор. Сейчас он выгоден коварной Самаконе, Империи не очень. Его супруга Анневьев приветлива, кротка, но бросает незаметно беспокойные взгляды на мужа, тоже чувствует неладное. Если Империя откажется, то что?.. Она ведь сможет объявить войну, это для всей страны удар. Война — это страшно, это голод, это кошмар любого, бессмысленные смерти. Надеюсь, не дойдет.
Один Аландес среди своих сидит расслабленно, кривит усмешку, в глазах плохо скрываемая радость. Чему ты радуешься, принц?
Впрочем, шах Джемрен тоже не походит на человека, что озабочен будущим. Уверен, тверд, улыбчив. Но если со слов Мексы я все верно поняла, он должен быть взволнован больше всех. Договор, в первую очередь, нужен Самаконе. Те не хотят войны. По крайней мере, не открытой. Их устраивает текущее положение дел. Тем более, Лес больше дружен с нами, с Империей. Но он так спокоен, словно уверен — впредь все будет так же, а то и лучше. И договор останется. Что-то припрятал в рукаве?
Нет, наше дело с Хельме молчать и не отсвечивать, мы здесь случайные фигуры. Перед правителями по толстой стопке листов в бархатных папках, в центре стола песочные часы. Минут на двадцать по моим прикидкам; видимо, с последней песчинкой и прекратится старый договор. Все молчат.
— Время на исходе, — глубоким голосом астарх нарушил застывшую тишину. — Начнем. В присутствии верховной жрицы Скогена-Хозяина, незримого владыки Леса, чью волю клан унвартов несет через века, я, астарх без имени…
— Мой друг астарх, — его перебивает мягко шах. — И ты, друг Нердес. Время на исходе, но еще течет. И старый договор действителен. И по нему каждый из нас вправе просить исполнить прописанное в заверенных богами строках. Отказ равен предательству священных клятв, все мы об этом знаем. И о последствиях отказа тоже…
— Джемрен? — тяжелеет взгляд императора. — Чего ты хочешь?
Все замерли, ловя слова, сгустился воздух. Глухому станет ясно — что-то происходит.
— Всего лишь мелочь. Крошечный пустяк. Один почти забытый пункт. Но, тем не менее, саблей не вырубить подписанное прежде… Ekteskap for frelse!
Незнакомые слова повисли звоном в воздухе. Переглянулась, не понимая, с Хельме. Чуть тронула за рукав Мексу. Та знает все. А если не знает, так просто пусть переведет с Праязыка. Та тоже озадачена. И мне, чуть слышно:
— Ekteskap for frelse… «брак во спасение»?.. Да. Брак во имя мира.
— Из дополнений от восемьсот двенадцатого года, раздел шестой, пункт сто двадцать первый. Ekteskap for frelse. «Если нависнет угроза над целостностью союза, не внешняя, но изнутри… Та сторона, чьей безопасности грозит такой исход, вправе потребовать единства… через единство кровное. Из круга приближенных… Если не противоречит то ни природе, ни воле божьей…», — зачитывает заложенную страницу на память шах, не отрывая взгляд от императора.
Самакона хочет породниться с Империей?!.. Вот почему шах так в себе уверен. Пускают корни на чужой земле. Не тайно, а уже открыто, с верхов… Элмас-шах-ханим, по слухам, опасна и хитра, вон как довольно улыбается сытой куницей. А яблоко от яблони, как всем известно… Пусть ее дочери еще совсем юны, но ввести даже одну в имперский М’Рирт — все равно что самой Элмас дорожку постелить.
Стоп, а что Аландес? Ни тени удивления на лице… Да ведь… он знал! Если не сам о том шептался с шах-ханим! Все знал! И сговорился с Самаконой за спиной отца!.. Но ведь он тогда… что это получается? Предатель? Или наоборот?.. Ведь если он за сохранение союза и против войны, то поступок благородный. О, боги, я не понимаю.
Император Нердес замер статуей. Да, впрочем, и все присутствующие за столом.
— Друг Нердес? — хищно подался вперед Джемрен. — Твой ответ? И как верно подметил наш друг астарх — время на исходе…
То есть, если Империя не даст согласия до окончания текущего договора, он будет считаться нарушенным? Со всеми жуткими последствиями в виде стихийных бедствий и прочих кар богов, о которых я слышала от Мексы? Император, враз осунувшийся, смотрит на песочные часы. Джемрен переиграл по всем статьям. Нердес собрался, выпрямился, не смотря ни на Аландеса, ни на изумленную дрожащую супругу.
— Подписав наш договор единожды, — голос звучал сухо, отстраненно. — Империя в лице рес Данлавин хранила обязательства всегда. Мой единственный наследник, принц Аландес, сочтет за честь связать судьбу с одной из твоих дочерей, Джемрен.
Шах медленно откинулся назад, не скрывая довольства. Паук, поймавший в сети муху.
— Отец, — со всей покорностью, смиренно встрял новоявленный жених. — Сочту за счастье исполнить твой приказ. Увы… Как там звучит? «Если не противоречит то ни природе, ни воле божьей»… Но воля богов уже на мне.
Джемрен меняется в лице, у шах-ханим Элмас змеится бровь.
— Что это значит?! — шипит она с присвистом.
Куда только вся красота с ее холеного лица девалась. Сузились в щелочки искусно подведенные глаза, заострились скулы, побелели крылья носа. Змея и есть. Мне провалиться под землю хочется, а не сидеть здесь, в этих чужих интригах. Судя по всему, договоренности наследника с Элмас свернули не туда…
— Отец и дорогая маменька, — кроткой овечкой поет Аландес. — Я каюсь перед вами как неблагодарный сын. Я поддался зову сердца, избрав к своему счастью скрытный путь. Не испросив благословения у вас и под покровом тайны… Но проведя всего четыре дня в разлуке со своей любимой, я понял, что не выдержу… Мне нет прощения… Но боги! Сами боги благословили наш союз, и это единственное мне оправдание…
Белобрысый интриган задрал рукав, явив всем правое запястье. Я видела такие… Брачные татуировки. Метки богов, одобривших союз. Не все пары решаются идти за благословением к богам, да и не всем его дают. Живут в обычном браке, что подтвердит пометкой в нужных книгах сельский староста, а то и писарь магистрата, если это город. А вот в храм идти… страшно ведь узнать, что боги не одарят меткой, если того не пожелают. Зато если благословят — оспорить некому.
Но подождите. Если гад Аландес тайно женился…
— Кто? — гулко роняет слово камнем Нердес. Очень страшно, грозно.
— Конечно же, только достойная рес Данлавин, отец… Я бы не избрал другую. Влиятельный старинный род Империи. Арниса Цольдерс. Моя прекрасная Вилария, моя мечта, моя любовь…
— Довольно фарса! — бьет по столу Джемрен.
— Джемрен-бюйюк, — голос принца льется маслом. — И ты прости меня, если б я только знал, что будет оказана такая честь… Но, как сказал отец, рес Данлавин ревностно блюдут свои слова. Пусть — горе мне! — я поддался тайной страсти, но твое требование еще может быть исполнено. Брат императора и мой любимый дядя, к счастью, не женат…
Что??.. Мне словно воздух выбили из легких. На другом конце стола движение. Ронард! Хотел вскочить, но император с глухим стуком припечатал руку брата своей поверх. Он разъярен, он в бешенстве, даже мне раньше не доводилось видеть его таким. О, если б только манс мне не вернул обратно этот Свет сегодня! Клубится Тьма внутри, подступает к горлу. Не может вырваться, а я б дала ей волю… Испепелила к гроршам все! Чтобы неповадно было вот так играючи ломать чужие жизни! Никому! Принца, шаха, всех их в пепел! Заволновался Свет внутри, окутал мягкой лаской… Слить его сейчас? Впустую, в никуда, а самой поддаться Тьме и разнести здесь все… Да! Прочь, мешающая сила! Тянусь к искристой магии и… не могу выпустить наружу ни капли. В ужасе гляжу на руки. Как это возможно?
Стол из антарина. Блокирует всех тех, кто в круге, внутри нет магии. Да грорш же раздери их ритуалы…
Шуршит песок в часах. Потухшим взглядом обвела людей напротив. Из принца плохой актер. Под ложной виноватой маской сквозит ехидство с плохо скрытым торжеством. Так это месть? Все ради этого?
— Достойная замена, — вновь расслабился Джемрен. — Друг Нердес?
Я не могу смотреть на Ронарда, я задыхаюсь. Высокий узкий ворот давит, где там эти гроршевы крючки? Тьма душит, не может вырваться. У императора глаза совсем пустые. Сжал еще сильнее руку брата, но тот и так недвижим больше, обратился в камень. Голос совсем растрескался у Нердеса, сухим песком в глаза и уши:
— Да будет так.
Пронзительная тишина. Сердце то ли пропускает удары, то ли не бьется вовсе. В часах песка еще минут на пять. И все закончится, круг снимут, я уйду из-за стола. Выплесну весь свет, а дальше будь что будет…
— Джемрен-бюйюк, — не унимается Аландес.
Да ради всех богов, сейчас-то помолчи! Не отравляй своим злорадным ядом.
— Позволь тебе напомнить заново твои слова. В том, что касается «если не противоречит по природе…». В договоре это не для красного словца. Ведь всем известно о несовместимости людей и многоуважаемых унвартов, что населяют Лес…
Ты к чему ведешь, гаденыш?
— …но раз настали удивительные времена… Разве не станет лучшим подтверждением нашего союза твое родство еще и с Лесом? Твои прекрасные Айла́ и Гюлена́й — двойняшки, как же можно будет их обидеть: одарить счастьем одну и обделить другую…
Шах хищно подобрался. Встрепенулись те самые Айла и Гюленай, губы Элмас тронула плотоядная улыбка. Скрестились взглядами на замершем Анхельме.
— Ты прав, сын друга Нердеса. Сердце отца не выдержит горя одной из них, моих кезым, моих севгили…
Разменные монеты твои кезым! Боги, да что здесь происходит, это шутка?
— Корсталия чудесный край, как раз для нежной юной розы… Мой друг астарх, ты дашь мне свой ответ?
Нет, все-таки, не шутка… Мелочный и мстительный Аландес продумал все. Отнял всех, кого люблю. Выстрелил в меня со всех сторон… Убил.
Джемрен подкручивает тонкий ус, черные глаза горят в предвкушении, словно не обычного студента видит перед собой, а минимум второго принца. Стремительно бледнеет Хельме, я чувствую, как закипает Мекса, сейчас взорвется. Время будто замедлилось, сгустилось, все мысли вязкой кашей. Тем же жестом теперь астарх удерживает Мексу за столом. Астарх?.. Но что ему мой Хельме — на другой чаше весов неизмеримо больше.
Да как расстегивается этот ворот, дышать же невозможно… Какая гадкая и подлая месть. Из-за чего? Из уязвленной гордости, мелких обид, и наросла же комом… Пусть мне, но Хельме жизнь ломать? Он этого не заслужил ничем!
— Астарх, время выходит, — торопит шах Джемрен.
— Да будет…
— Нет! — рву на себе злосчастный ворот, тот не поддается, вскакиваю. — Только не Анхельм — я! Я пойду! Астарх, да будьте милосердны, скажите так…
Седой астарх даже сидя возвышается горой, бесстрастный, мощный. Ему-то какая разница, кого… Но смотрит пристально, сомнения ищет? Их нет. Для меня и так все кончено. Кивает медленно, согласно. И с исчезающим шелестом песка:
— Да. Будет так.
Угаснул сзади круг, вторив многоголосым эхом:
— Да будет так… Клятвы соблюдены перед богами.
И все же воздух кончился, а с ним и свет в глазах померк. Подкосились ноги, мелькнуло где на задворках напоследок: «закончилось… успела…». И рухнула в спасительную бездну, где нет места больше ни мыслям, ни тревогам. Ничему.