Глава первая

Пролог

Я только что вернулась из столовой, до конца обеденного перерыва оставалось ещё полчаса, и я решила побездельничать, листая ленту в телефоне.

Я — это Елена Александровна Костикова, двадцати семи лет отроду, целый капитан юстиции, и с недавнего времени старший следователь межрайонного следственного отдела «Раменское» Московской области. Я с отличием закончила Московскую академию Следственного комитета имени А. Я. Сухарева, которая с 2019 года начала готовить следователей для работы в СК РФ.

Родители очень хотели, чтобы я осталась работать в Москве, но тут даже старый друг отца из центрального аппарата не смог помочь. И по распределению я попала в один из районных центров Московской области. Даже это считалось очень большим блатом.

Меня так и восприняли сотрудники отдела, и ковыряться бы мне до конца жизни в ворованном белье и похищенных велосипедах, если бы под своё крыло меня не взял начальник отдела Фёдор Викторович. Он натаскивал меня как щенка, поручая всё более сложные дела и иногда сглаживая мои ошибки.

Со временем у меня наладились хорошие отношения и с коллегами. Правда, по какой-то своей причине они считали, что имеют право лапать меня на корпоративах и даже пытаться затащить в постель. Наверное, потому что я была вся такая стильная и красивая. Но опыт замужества после второго курса, закончившийся к выпускным экзаменам, напрочь отбил желание заводить серьёзные отношения с коллегами по работе.

Сейчас я вела в отделе все дела по преступлениям в отношении несовершеннолетних. Часто приходилось допрашивать насильников, просто отъявленных подонков, находя в себе силы не взорваться тут же на месте от их разглагольствований. Но приходилось терпеть — тем более я последнее время серьёзно занялась изучением психологии и не могла себе позволить сорваться и поломать хрупкий контакт между следователем и подследственным.

— Леночка, — я чуть не подскочила на стуле, когда резко зазвонил телефон в моей руке, — солнышко моё ненаглядное, мне тот гад из главка всю плешь проел, и я остался без обеда. Выручи дядю Федю, а? Сбегай, купи мне чего-нибудь перехватить. И заодно заскочи в аптеку — мне там супруга заказ скинула, я скриншот тебе отослал. А я тебе денежку переведу, а?

— Фёдор Викторович, ну я же не секретарша, а старший следователь. Наташку-то чего не попросите?

— Так она отпросилась, у неё малец заболел, побежала из садика забирать. Ну Леночка, ну уважь старика.

— Да ладно Вам, конечно схожу. Это я так, поупиралась слегка. Но если опоздаю с обеда — скажу, что выполняла Ваше сверхответственное секретное поручение.

— Заметано, сбегай, а то мне никак даже из кабинета выползти.

Фёдор Викторович как раз и был тем начальником отдела, который поверил в меня, научил работать и до сих пор добровольно курировал все мои дела. Он уже год как перебрался в кабинет начальника межрайонного следственного отдела, когда прежний уехал на повышение в славную Удмуртию.

Дядя Федя практически заменил мне моего рано ушедшего из жизни отца, с которым они в своё время вместе работали ещё в молодости в Казахстане. Поэтому я никогда бы в жизни не посмела отказать ему в любой его просьбе.

Ближайшая аптека была на улице Коминтерна, и я с удовольствием прогулялась через большой парк, прилегавший к улице, где располагалось здание МВД. В аптеке была небольшая очередь из пенсионерок, а я никуда и не спешила. Когда я уже расплачивалась за заказ, мне показалось, что на меня кто-то пристально смотрит. Тяжело так смотрит — и я вся внутренне напряглась.

Я не стала резко оборачиваться, просто аккуратно повернула голову в сторону аптечных витрин. В стекле отразилось бледное, будто восковое лицо лысого мужчины, стоявшего за входной стеклянной дверью на улице. Именно он смотрел на меня.

Я узнала его мгновенно. Игорь Лавинский. Тот самый, кто на допросах смотрел на меня с такой сладкой, масляной улыбочкой, будто мы встретились в ресторане, а не в кабинете следователя. Лысый, с большими залысинами, из-за которых череп казался неестественно вытянутым. Глаза — мелкие, белёсые, всегда влажные, как у больной рыбы. Он не моргал. Никогда. За всё время допросов я ни разу не видела, чтобы он моргнул.

Рост под два метра, плечи сутулые, руки длинные, с непропорционально крупными кистями. Именно этими руками он душил тех девочек — я знала это, даже если суд не смог доказать. На его правом запястье, я помнила, была татуировка — грязно-синяя перевёрнутая звезда, «воровской» наколкой он гордился, хотя в блатном мире был никем, обычным опустившимся насильником.

Он стоял неподвижно, как истукан, и смотрел на меня через стекло. Не улыбался. Не угрожал. Просто смотрел.

И от этого взгляда у меня по спине побежали ледяные мурашки.

А потом он медленно, очень медленно поднёс правую руку к своему горлу и провёл большим пальцем поперёк шеи — от уха до уха. Режущий жест. Улыбнулся — не масляно, как на допросах, а жутко, оскалив мелкие, редкие зубы. И исчез за дверью.

Меня будто током ударило. Я сунула пакетик с лекарствами в сумочку, пихнула плечом дверь и выскочила на улицу.

Пусто. Только длинная, нескладная фигура удалялась по улице Коминтерна в сторону пересечения с Красноармейской. Он шёл быстро, но не бежал — будто знал, что я пойду за ним.

Я машинально проверила содержимое сумочки, а именно на месте ли мой табельный пистолет Ярыгина. В отделе всем выдавали новые пистолеты Ярыгина, хотя я хотела ПМ — так как новый пистолет и в руке у меня не помещался, да и весил как булыжник. Но на наверху не одобрили, и теперь почти всё пространство в моей сумочке занимал восемнадцати зарядный "Грач". Набрала номер начальника.

— А, Леночка, всё взяла?

— Фёдор Викторович, срочно уточните, где сейчас находится Лавинский Игорь Петрович.

— Да где же ему быть — мотает четвертак на зоне. Ты чего?

— Я столкнулась с ним у аптеки, он меня узнал и сейчас уходит по Коминтерна вверх к Красноармейской. Мне нужна помощь. Звоните.

— Лена, — голос начальника, позвонившего через пару минут, был предельно серьёзен, — немедленно прекрати преследование, туда уже направлена опергруппа и вызвали СОБР. Лавинский бежал месяц назад, убив при перевозке в больницу двух контролёров и водителя. Он вооружён и опасен. Я потом разберусь, по какой причине нас не поставили в известность о его побеге. Немедленно прекрати преследование и уходи.

— Не могу, он свернул в садовое общество «Мир», я только что прошла 147-й дом, он явно идёт к кладбищу. За ним гаражные общества, промзона. Фёдор Викторович, где ребята?

— Ленка, брось, всё равно не уйдёт! Я приказываю!

— Не могу. Я тогда не смогла привязать его к тем убийствам, но я всегда знала, что это он убил тех девочек. Помните, три тела в парке? Я плакала в машине, потому что знала — это он, но не могла доказать. Поторопитесь. Ой, он берёт такси!

Я побежала бегом, доставая на ходу пистолет и досылая патрон в патронник. Преследуемый уже был возле такси и разговаривал с водителем, потом резко повернул голову в мою сторону и сунул руку в карман. Я на ходу выстрелила в воздух и заорала:

— Лавинский! Стоять! Следственный комитет! Буду стрелять на поражение!

После моего выстрела и крика водитель такси мгновенно дал газ, машина рванула вперёд, толкнув дверью преступника. Он упал, но с положения лёжа внезапно выстрелил в меня два раза. Я рванулась в сторону, к забору чьей-то дачи. Гад вскочил и, перемахнув невысокую ограду, бросился бежать по кладбищу между могилами.

Мне ничего не оставалось делать, как преследовать его, так же преодолев забор. Физическая подготовка у меня была отличная, я всегда старалась держать себя в прекрасной форме. Ещё в академии была членом сборной по стрельбе из спортивного лука, а здесь постоянно ходила в спортзал. Во мне проснулся азарт, когда я поняла, что я его догоняю.

Я перекинула ремешок мешавшей мне сумки через голову и, отбросив её за спину, прибавила ходу. Он бежал тяжело, неуклюже, как медведь на задних лапах, размахивая длинными руками. На затылке, там, где начиналась лысина, блестела испарина. Я знала, что под его футболкой — шрамы, старые порезы, которыми он покрывал себя в молодости, пытаясь «заговорить боль», как он сам говорил на допросах. Это был не человек — порождение какой-то грязной, больной фантазии. И я должна была его остановить.

Он ещё дважды выстрелил в меня, но не попал. Меня это нисколечко не испугало, только раззадорило. Людей на кладбище не было, а справа я услышала обрадовавший меня нарастающий вой сирены. Вот ты и попался, голубчик.

Мы выскочили с кладбища на Красноармейскую, как раз напротив пункта приёма металлолома. Он внезапно повернулся, присел и трижды выстрелил в меня. Обожгло левое плечо, после удара рука повисла как плеть. Но это не остановило меня — адреналин сделал своё дело. Я с десяти метров, с остановки, выдохнув, дважды выстрелила убегавшему в район поясницы.

Попала. Он схватился рукой за спину, как-то нелепо вытянулся и рухнул на землю ничком. После первых выстрелов немногочисленных прохожих с улицы как ветром сдуло. Не обращая внимания на жгучую боль в плече, я осторожно подошла к лежавшему лицом вниз Лавинскому.

Справа и слева уже были видны красно-синие мигалки приближавшихся машин.

— Сука, в позвоночник попала, — проскрипел лежавший и шевельнул левой рукой, ставя её на локоть, как бы пытаясь встать.

— Лежи и не дёргайся. Наверняка уже скорую вызвали.

— Скорую? А тебе труповозку, тварь ментовская! Умри, сука! — он стал тяжело поворачиваться на бок, и тут до меня дошло.

Восьмой патрон!

Я вела счёт машинально — привычка, вбитая в Академии ещё на первом курсе. Два у такси. Два на кладбище. Три у металлолома. Семь. В ТТ — восемь. У него остался ещё один. У меня — больше, но он ближе, он уже целится, и я не успеваю вскинуть руку.

Всё это заняло не больше секунды. Где-то вдалеке всё ещё выла сирена, ветер шевелил тополиный пух, и солнце светило мне прямо в глаза. А я увидела, что его правая рука, та самая, с синей перевёрнутой звездой на запястье, неестественно согнулась под лежащим телом.

Под мышкой его левой руки уже был направленный мне прямо в глаза ствол ТТ.

— Прощай, сучка, — шепнули его влажные, рыбьи губы.

Это было последнее, что я услышала в своей жизни.

И последнее, что я видела, — чёрное жерло пистолета, раздувшееся на весь мир, и его белёсые, не моргающие глаза, в которых не было ни капли человеческого.