Глава вторая

— А ну вставай, лентяйка ты этакая, опять спишь среди бела дня! — орал кто-то над моим ухом.

Ну что ж это такое, опять обозвали. Я хотела уже резко встать и возмутиться, как вдруг до меня дошло. Я же по идее мертвая. Почему тогда я слышу чьи-то крики? Я на том свете или как?

И почему эти крики кажутся мне какими-то странными, будто что-то в них не то? Тут до меня наконец дошло: да ведь они не на моём родном русском! Но с какого перепугу я их понимаю? Где я? Что происходит? Что это за место? И почему я до сих пор жива? Я же отчётливо помню метнувшееся мне в глаза пламя выстрела, навсегда погасившее огонь моей жизни.

Я аккуратно, щёлочкой, приоткрыла левый глаз. Надо мной, уперев руки в бока, стояла азиатская деваха в нелепом сером одеянии и орала не переставая. Потом вдруг легко пнула меня ногой в бок. Что-то всё-таки тут не так.

— Со Ён У! Прекрати притворяться и вперёд воду таскать! — деваха была явно зла, но это не помешало мне изумиться, услышав, как меня назвали. Какая к чёрту Ён мать его У? Я попыталась резко встать и вдруг поняла, что это уже не моё крепкое тело. Я провела руками по груди — мамочка, куда делся мой размерчик?

— Ты чего там попой елозишь? Быстро вставай, а то старшая Гон тебя не пожалеет, так сильно палок хочешь?

Я медленно, шатаясь от усталости, поднялась на ноги. Девчонка успокоилась и даже миролюбиво сказала:

— Пошли быстрее воду таскать, а то из-за тебя и нас всех накажут. Бери своё ведро.

Ведро было странное, деревянное, с деревянной дужкой, и объёмом литров пятнадцать, ну не меньше. У колодца толпились женщины в одинаковых серых одеяниях. Молодые и не очень, плосколицые и обыкновенные, узкоглазые и не совсем. Два женоподобных паренька в зелёных то ли халатах, то ли платьях, качали длинной рукоятью воду из колодца. Она бежала по жёлобам, к которым мы подставляли вёдра.

Девчонка, которую звали Пон Ха Ген, подсказала мне шёпотом, что воду не нужно наливать до краёв, иначе можно и живот надорвать. Мы таскали эти вёдра вверх по каменной лестнице в прачечную, где сливали их в несколько деревянных чанов. Откуда уже прачки брали её для стирки и полоскания. Прачечная называлась Седальбан. Странно слышать — сначала показалось «Сещельбан», но придётся привыкать.

На обед мы никуда не уходили. Две женщины принесли нам в корзине большие полусырые рисовые шарики, которые мы тут же и ели, сидя на ступеньках. Еда была невкусная, несолёная, но я уже поняла, что выбирать мне не придётся.

Итак, к вечеру память реципиента немного восстановилась. Что мы имеем: девочка семнадцати с половиной лет по имени Со Ён У. Двенадцать лет своей жизни провела в дальнем пограничном монастыре, куда попала в четырёхлетнем возрасте.

Монахи нашли её среди груды мёртвых тел после побоища, учинённого степными варварами на мосту, по которому жители пограничного города пытались убежать от нашествия. Всё, что девочка помнила, — это своё имя и то, что у неё были братик, мама и папа.

В толчее на мосту, когда на него ворвалась степная конница, она потеряла родных. Всё, что у неё осталось, — это вышитый мешочек, в котором находились два нефритовых браслета, украшенных золотой насечкой, дорогая брошь и небольшое нефритовое кольцо такого же тёмно-зелёного цвета с золотистыми прожилками.

Мешочек хранился у настоятеля монастыря, и только кольцо он дал девушке, когда ей исполнилось четырнадцать лет. Всё остальное, сказал он, отдаст на её совершеннолетие. Но не срослось. На монастырь напали, настоятеля убили, всё сожгли, а их, несколько оставшихся в живых женщин, освободил королевский отряд.

Бандиты уже продали их на север и только ждали, когда за ними приедут. Узнав об этом, королева распорядилась отправить девочек-сирот в королевский дворец. Так и стала Со Ён У рабыней-мисури, или сусай — женщиной колодцев.

Во время минутного перерыва я посмотрела на своё отражение в ведре воды. Девушка была довольно симпатичной — тонкий нос с небольшой горбинкой, большие выразительные глаза миндалевидной формы с густыми ресницами. Высокие точеные скулы, чёткие черты лица, рост почти метр семьдесят, стройная пропорциональная фигура. И конечно, чувственные губы и лёгкая лучезарная улыбка. Мимика у девушки была просто прекрасной.

И теперь всё это принадлежало мне. Я уже успокоилась и, таская воду, философски размышляла о том, что уж лучше жить рабыней где-то там за далёким горизонтом, чем гнить в красивом гробу на глубине два метра.

Я вспомнила о кольце. Тёмно-зелёный нефрит с золотистыми прожилками — единственное, что настоятель успел отдать мне перед своей смертью. Когда нас привезли во дворец, я сжала его в кулаке так сильно, что золотая насечка врезалась в кожу. Я боялась, что его отнимут. Или украдут. Или обыщут — и тогда меня накажут за то, что я посмела что-то прятать.

В первый же вечер, когда нас загнали в общую комнату, я дождалась, пока все уснут. Босиком, по холодной земле, я выскользнула наружу — тогда я ещё не знала, что это карается палками. Сердце колотилось, когда я рыла землю руками у старого дуба, что рос в дальнем углу сада. Я закопала кольцо неглубоко — на три пальца, присыпала землёй, примяла травой.

В ту ночь я не спала. Мне казалось, что кто-то видел. Но никто не пришёл. Никто не спросил.

С тех пор прошло больше года. Дубу, наверное, уже несколько сотен лет — его не срубят. А кольцо ждёт меня там, под корнями. Маленький зелёный камень, который напоминает мне, что я — не просто рабыня мисури. Что у меня было другое имя, другая жизнь, и, возможно, я смогу её вернуть.

Спали мы все вместе в одном помещении. Два длинных топчана вдоль обеих стен, ни намёка на матрасы, тонкие хлипкие одеяла, вместо подушек — валики из грубой ткани. Разговаривать после сигнала гонга запрещалось, выходить на улицу тоже. Для нужд в углу стояло большое ведро, а если приспичило по большому — то терпи до утра. Поэтому старались вечером много не есть. Я сглупила, так как многого ещё не знала. Кормили здесь утром и в обед.

Мои соседки делили эти два больших рисовых шарика и лепёшку, которую потом давали на ужин, на несколько равных частей. И тогда не пришлось бы сосать палец, как мне сегодня вечером.

Часть женщин не была рабынями, как мы, и после работы уходила домой, к своим семьям. Но нам не повезло. Мы и не служанки дворцовые, и не свободные люди. Тёмно-серые длинные ханбоки и чёрные широкие пояса, да деревянная бирка с именем и названием отдела, которому мы принадлежим. И чёрная лента, вплетаемая в косу, — волосы всегда должны были быть убраны.

Правила отделом тётушка Лю. Она имела восьмой ранг, звание Чон Сик и право на ношение красивого нориге (подвеска)на синем поясе. Носила зелёный ханбок, светло-зелёную нефритовую заколку-пинэ и серебряную бирку.

Старшая служанка отдела — Шин Мин Су — носила нориге попроще, тёмно-синий ханбок со светло-голубыми рукавами. Была строгой, но справедливой. Ха Ген рассказала, что когда-то она была любимой служанкой королевы, пришла вместе с нею во дворец. Но однажды, якобы случайно, её попытались изнасиловать королевские гвардейцы.

Старая королева, которая на дух не выносит нынешнюю, приказала удалить девушку из дворца. Но молодая королева отвоевала свою служанку и уговорила короля просто на время убрать её в самый низший по значению отдел. А гвардейцев, несмотря на их принадлежность к знатным родам, казнили за покушение на собственность короля, так как все служанки и служащие дворца, кроме рабынь мисури, юридически являлись женщинами короля.

В отделе по штату было положено иметь двух служанок, но сейчас была только одна — Гон Су Ин. В недавнем прошлом она была наёмной простолюдинкой, но, сумев подлизаться к главе швейного отдела, по её ходатайству была назначена Управляющим Ли служанкой Водного отдела. А это первый шаг к заметному старшему девятому рангу и посту служащей дворца.

Эту необходимо было опасаться, так как она распускала руки и ноги и по делу, и без дела. Я потихоньку стала врастать в эту жизнь. Главное — ничем себя не выдать и искать пути, как-то выбраться из этого дерьма. Нет, ну а что? Молодая крепкая девушка, довольно симпатичная, с высшим юридическим образованием, прекрасной спортивной подготовкой. Надо только всё вспомнить и подтянуть это тело до уровня меня прежней.

Плюс сама Ён У получила в монастыре прекрасное образование. Настоятель научил её писать красивым каллиграфическим почерком, она знала грамоту, умела читать и писать. Немного знала местных классиков. А один из монахов, бывший воин, сначала в шутку, а потом и всерьёз занимался с нею, обучая владению мечом.

— Ён У — говорил он, — любой мужчина, даже неподготовленный, всегда будет сильнее тебя. Хотя бы из-за мышечной и костной массы. Но это не значит, что ты можешь ему проиграть. Особенно если на кону будет твоя жизнь.

Он учил её находить слабые и уязвимые места, заставляя заучивать все точки на теле. И параллельно показывал, какие точки отвечают за тот или иной орган, учил массированием снимать боль.

Они ходили с ним в горы, собирали травы для монастырской аптеки. Старый воин любил свою ученицу как собственную внучку. К сожалению, он пал одним из первых, защищая монастырские ворота.

Теперь нужно только восстановить свои умения и подкачать мышечную массу. А для этого нужно правильно питаться и начать понемногу тренировать тело. Начала я с отжиманий от пола, выбирая время и место, чтобы меня не заметили и не задали глупый вопрос.

Со служанкой Гон я старалась не пересекаться, а если и приходилось сталкиваться, то я вела себя так, будто передо мной была сама королева. Девке это явно нравилось, и она меня не трогала. А позже я нашла укромный закуток между прачечной и водным отделом, где мне уже никто не мешал.

Я научилась делить нашу скудную пищу на равные шарики, иногда помогала женщинам с кухни уносить грязную посуду после трапезы тётушки Лю и старшей служанки. И мне перепадали кусочки оставшегося мяса, белого риса, остатки пирожных, а также самое драгоценное — куриные косточки. Которые я не просто обсасывала, я их буквально растворяла своей слюной.

День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем. В своём закутке я чертила ровные палочки, которые становились неделями и месяцами. Старое стирала, оставляла только крупные значки. Я не ссорилась ни с кем, была ровной со всеми.

И первый раз показала зубы, когда через десять месяцев после моего попадания в это тело в отдел вернулись две девки, которых за какую-то беду ссылали на работы в поле.

Я таких знала — шпаньё, изображавшее из себя крутых зеков. «Пальцы веером — сопли пузырями», как говорится. В первый же вечер они наехали на Ха Ген, заставив её мыть одной из них ноги. А для этого нужно было после отбоя покинуть помещение, что каралось двадцатью ударами палкой по спине.

— Но где я возьму воду? Нам же нельзя выходить после гонга из комнаты? — проблеяла испуганная Ха Ген.

Видимо, девки эти верховодили здесь раньше не просто так.

— Меня это не волнует. Я сказала — мой! — и, поставив грязную ступню на топчан, с ехидцей добавила: — А язычок у тебя для чего? Смочи слюной — и чтоб ножка моя была чистой.

Ха Ген осталась стоять в ступоре, испуганно скрестив руки внизу живота. Вторая, коренастая девка, сделала быстрый шаг вперёд и со словами «ты что, забыла, чему мы тебя учили?» резко ударила девушку кулаком в грудь. Та запнулась о стоящую обувь и упала на спину в проходе.

— Ты вообще кто такая? — тихо спросила я, сделав шаг и встав над упавшей Ха Ген.

Обе девки были старше меня, но наглость — это не только приобретённое счастье, но и глупость, помноженная на кажущуюся вседозволенность. Остальные работницы после падения Ха Ген быстро шмыгнули на топчаны и прикрылись одеялами.

— Ха, а ты кто такая? Я что-то тебя не помню, — старшая из них посмотрела на меня недобрым взглядом.

Вторая, та самая коренастая, шагнула ко мне и схватила правой рукой за ханбок на левом плече. Прекрасно, совсем как на тренировке в спортзале — называется освобождение от захвата с отправкой противника в нокаут.

Я потянула левое плечо назад, одновременно ставя правую ногу чуть вперёд, потом резко ударила ребром ладони правой руки по сгибу у локтя державшей меня руки, и сразу же с поворотом корпуса — локтем той же правой руки в челюсть. Девка пролетела несколько метров по проходу и рухнула у стены.

Сзади уже набегала вторая — я встретила её выстрелившей от груди ногой в грудь, отправив ко второй стене. Первая уже поднялась и молча, как дикий кабан, кинулась на меня. Шаг в сторону с уворотом корпуса, подножка и тычок в спину — пролетевшая мимо меня противница сбила с ног поднимавшуюся товарку и рухнула на неё.

Но они были упорны в своём желании победить. Ведь сейчас рушился их авторитет, ранее построенный на ежедневных издевательствах над младшими. Девка опять молча кинулась на меня. Я встретила её ударом ноги в голень, а когда она согнулась от внезапной резкой боли, добавила ударом колена в лицо, отправив опять на пол.

— Нож! У неё нож! — выкрикнул кто-то из девушек.

Самая наглая, желавшая, чтобы ей лизали грязные подошвы, уже была рядом, замахиваясь сверкнувшим лезвием ножа. Я перехватила опускающуюся руку так, как учили, сама себе удивляясь, что действую на автомате.

Поворот от себя, шаг в сторону, и тут же коленом в грудь, кисть руки вывернуть, ещё удар ногой в лицо, в грудь, опять в лицо. Нож, звякнув, упал на пол. Я не дала ей распрямиться, нанеся сильный удар кулаком в район носа. Она упала на свою подружку, взвыв от боли. Я тут же кинулась в кровать, уже сидя сняла обувь и поставила её аккуратно у топчана.

И вовремя — в помещение вбежала госпожа Шин, за ней с фонарём Гон Су Ин, и последней вошла госпожа Лю. Одна из девок сидела, прислонившись к топчану, и, задрав голову, пыталась остановить идущую из носа кровь. Та, которой досталось последней, опершись руками об пол, делала попытки встать, глядя перед собой полу осмысленным взглядом. Кровь потоком капала на пол с её разбитого носа.

— Что тут происходит? — грозно спросила госпожа Шин.

Внезапно кто-то с того конца топчана спокойно ответил:

— Они не успели вернуться, как уже подрались между собой, госпожа Шин. Вы же знаете, мы бы никогда не посмели против них и рта открыть.

— Ой, это же мой нож, подаренный мне отцом! Он пропал у меня полтора года назад, — Гон Су Ин присела и подняла лежавший на полу нож, оказавшийся настоящим произведением искусства.

— Ты, — госпожа Лю ткнула пальцем в лежавшую напротив неё Ха Ген, — бегом к арке и вызови сюда дворцовую стражу.

Я села и, ткнув пальцем в мотавшую головой девку, подобострастно обратилась к госпоже:

— Госпожа Лю, этот нож был вон у той. Я просто новенькая и не знаю, как её звать.

— Не верьте ей! — внезапно ожила мотавшая головой девка. — Это… это она нас избила.

— Что? — госпожа Шин даже хохотнула. — Вас, да эта соплюшка? Ты, я вижу, врать так и не разучилась. А откуда у тебя этот нож?

— Он не мой, он у неё был, вот клянусь! — девка ткнула пальцем в мою сторону.

— Не ври, — строго сказала госпожа Лю, делая два шага вперёд. — Когда этот нож был украден из комнаты служанки Гон, эта девушка ещё жила в монастыре. Итак, все видели, у кого был нож?

— Да, госпожа, у неё, у Харим! — в разнобой, но уверенно сказали одна за другой все девушки.

Внезапно Харим резко поднялась и бросилась с рычанием в мою сторону. Она уже поняла, что практически настал конец её жизни во дворце. За такое били палками, клеймили и отсылали в дальние поместья на самые тяжёлые работы до самой смерти.

Но проскочить мимо госпожи Шин ей не удалось. Та каким-то незаметным образом обрушила её на землю. Значит, тоже владеет боевыми искусствами. Я даже вытянула голову от любопытства. В помещение вошли дворцовые стражи.

— Этих двух арестовать и в дворцовую тюрьму, — распорядилась тётушка Лю, имевшая статус «Важная дворцовая дама». — А я завтра предоставлю доклад об их вине.

Стражи молча подхватили обеих, мгновенно заткнули отработанными движениями им рты и волоком вытащили из помещения. Госпожа Лю и служанка Гон сразу вышли следом. Шин Мин Су задержалась, остановившись напротив меня.

— Ты, протяни ко мне обе руки, — внезапно приказала она.

Взяв меня за пальцы, она с обеих сторон осмотрела мои руки, потом хмыкнула и спросила:

— Как тебя зовут, девочка?

— Со Ён У, моя госпожа, — и я скромно опустила голову, не смея смотреть ей в глаза.

— Хорошо, очень хорошо, Со Ён У, — моё имя она произнесла, отделяя паузой каждое слово, после чего приказала всем спать и вышла, погасив фонарь.

Я приподнялась и посмотрела в ту сторону, где была девушка, первой назвавшей причину происшествия. Она лежала, опершись на локоть, и тоже смотрела в мою сторону. Простое лицо, старше меня лет на десять. В наступившем полумраке я не смогла её сильно рассмотреть.

— А ты интересная, — она улыбнулась, а я кивнула, изображая поклон благодарности. После чего мы обе легли, и в комнате наступила тишина. Через пару минут засопели слева, потом Ха Ген справа, а ко мне сон так и не шёл.

Правильно ли я сделала, заступившись за свою соседку? Что увидела на моих руках госпожа Шин? Кто эта молодая женщина, которую я раньше не замечала и увидела только сейчас?

Ночью я проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле. Приснилось, что тот дуб срубили, а кольцо лежит на земле, и Гон Су Ин поднимает его своими цепкими пальцами, улыбается своей масляной улыбкой и говорит: «Ах, какая красивая безделушка! Надо отнести госпоже Лю, а может взять ее себе?».

Я села на топчане, прислушиваясь к дыханию соседок. Ха Ген справа посапывала ровно и мирно. Слева кто-то всхлипывал во сне — то ли девушка, которую сегодня наказали за опоздание, то ли просто приснилось что-то страшное. Тишина. Только где-то за стеной вдалеке ухал филин.

Я знала, что нельзя выходить после гонга. Двадцать ударов палкой по спине — это вам не шутка. Но кольцо… Оно было единственным, что связывало меня с прошлым. С настоятелем, который учил меня писать и верил в меня. С теми девочками, которых бандиты убили на моих глазах. И с той жизнью, где я была любимой дочерью и сестрой, а не рабыней Со Ён У.

Кроме того, я знала: Дворцовая инспекция приходит раз в месяц. Проверяют всё — топчаны, одеяла, одежду, даже волосы. Если найдут кольцо у меня — накажут не только меня, но и всех, кто спит рядом. Я не могла рисковать. Поэтому хранить его у себя — значит просто потерять. Но приснившийся кошмар мучил меня, и я не смогла удержаться.

Я осторожно спустила ноги с топчана. Пол был холодным, и я поморщилась, ступая по нему босиком. Обувь — грубые соломенные джипсины из рисовой соломы — стояла у входа. Я надела их, стараясь не издать ни звука, ни шороха. Каждое движение давалось с трудом — сердце стучало так громко, что казалось, его услышит вся комната.

Дверь открылась с тихим, протяжным скрипом. Я замерла. Но никто не проснулся.

Двор был залит серебряным светом луны. Она висела низко, огромная, круглая — хоть считай на ней кратеры. Наверное, здесь, в этом мире, тоже была луна. Или я просто так её видела, потому что привыкла. Неважно.

Старый дуб рос в дальнем углу сада, за прачечной. Я шла вдоль стены, прижимаясь к ней, стараясь слиться с тенями. Под ногами хрустела сухая трава, и каждый звук казался мне оглушительным. Я молилась всем местным богам, которых не знала, чтобы никто из старших не выглянул в окно.

Дуб стоял на месте. Большой, раскидистый, с корявой корой, на которой я тогда выцарапала маленькую зарубку — чтобы точно знать, где копать.

Я опустилась на колени и принялась разрывать землю руками. Она была влажной, холодной, с мелкими корешками, которые цеплялись за пальцы. Я копала быстро, но осторожно — стараясь не оставлять слишком глубоких следов. На душе было противно и тревожно, как будто за мной кто-то смотрит. Я оглянулась. Пусто. Только тени от деревьев, колышущиеся на ветру.

Пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Сердце пропустило удар.

Я вытащила узелок. Когда я закапывала кольцо в первый раз, я замотала его в плотную тряпицу — оторвала кусок от нижней юбки, когда никто не видел. За прошедшее время ткань намокла, покрылась землёй, но внутри, когда я развернула её, кольцо было сухим и чистым. Тёмно-зелёный нефрит с золотистыми прожилками переливался в лунном свете, и я на мгновение зажмурилась — от облегчения, от радости, от того, что оно ещё здесь, что никто его не нашёл.

Я вытерла кольцо о край одежды, счищая следы земли, которые могли остаться в насечке. Потом замотала его в чистую, сухую тряпицу — я приготовила её заранее, оторвав новый кусок от подола, когда стирала одежду. Завязала плотным узлом.

— Ты моё, — прошептала я, сжимая узелок в кулаке. — Только моё.

Я посмотрела на ямку в земле. Она была слишком заметной. Я быстро заровняла её ладонями, присыпала сухой травой, примяла. Потом подумала и положила сверху пару небольших камешков — как будто они лежали здесь всегда. Так никто не догадается, что землю рыли.

Закопать узелок я решила чуть глубже, чем в прошлый раз — на четыре пальца, не на три. И присыпала землёй плотнее, чтобы вода не просочилась. Теперь кольцо будет лежать в сухости до тех пор, пока я не решу, что делать дальше.

Я поднялась и отряхнула руки. Всё чисто. Если инспекторы и придут через неделю, они ничего не найдут.

Возвращаясь, я шла уже увереннее. Дверь закрыла бесшумно. Когда сунула узелок обратно в землю — мысленно попрощалась с ним до следующего раза.

Сердце всё ещё колотилось, но теперь уже от облегчения. Оно здесь. Оно ждало меня. И теперь оно было упаковано надёжнее, чем в прошлый раз. Я закрыла глаза и позволила себе улыбнуться в темноте.

Утром никто ни словом не обмолвился о вечернем происшествии. Я рассмотрела ту женщину, и она мне понравилась. А не видела я её потому, что она выполняла тяжёлую работу — разливала воду в вёдра в самой прачечной и разносила её по требованию работниц по чанам.

— Меня зовут Со Ён У, спасибо за вчерашние слова, — я подошла к ней, когда мы закончили завтракать.

Она подняла на меня свои карие глаза и встала.

— Меня зовут Им Су Ян. И не благодари меня, просто это был самый удобный случай от них избавиться. И я вовремя заметила твой порыв сознаться. Поверь, тут не поймут твоего желания быть честной. Это не про местную справедливость. Пойдём, нам уже пора выходить на работу.

Про тех девок мы больше не слышали. Позже госпожа Шин обронила, что во время дознания под пытками они сознались в других случаях воровства и даже указали место, где прятали украденное.

Я продолжила заниматься собой в своём закутке, добавив бег на месте и что-то похожее на гимнастику ушу. Количество отжиманий довела до двадцати пяти, и теперь я чувствовала, что за прошедшее время почти восстановила свои силы.

А еще после того случая все девушки негласно стали считать меня за старшую в нашей группе, и я начала с того, что составила график уборки нашего помещения, и выпросила у госпожи Лю два часа времени в воскресенье для просушки наших подушек и одеял. Как ни странно, но она благосклонно кивнула головой. Натянули веревки, сушили на них постельное, и пока все было вынесено, все вместе делали генеральную уборку.

Госпожа Шин как-то вошла к нам в момент уборки, посмотрела на расчерченный угольком график, хмыкнула, повернулась и ушла. Но с этого момента она стала требовать уборки помещений со всех остальных женщин, проживавших в отделе.

Как-то поздно вечером, уже засыпая, я вдруг услышала во дворе чей-то стон. Спустив ноги, стараясь не разбудить соседок, я пришлёпала босиком к выходу, там надела соломенные шлепанцы и тихонько вышла на улицу. Напротив меня, через двор, на скамейке сидела госпожа Лю и, сжимая себе левое предплечье, тихо стонала.

— Госпожа, что с Вами случилось? — я подбежала к ней и присела перед скамейкой на корточки.

— Ты почему вышла из комнаты? — она поморщилась, продолжая сжимать свою руку.

— Я услышала, что кому-то во дворе плохо, и не могла не выйти хотя бы посмотреть. Что с Вами случилось? Что-то болит?

— Да, болит уже давно, сил просто нет. Особенно вечером. Спать не могу — так болит. И чем ты мне поможешь?

— Ну, я же жила много лет в монастыре, дайте я посмотрю, — я уверенно села с нею рядом на скамейку и положила руки на её левое плечо.

Вот она, нужная точка. Я слегка надавила правой рукой, а левой начала быстрыми движениями массировать больную руку своей госпожи. Она осторожно повернула ко мне голову, и я заметила её удивлённые глаза. Стараясь не смотреть ей в лицо, я продолжала разгонять ей кровь по руке снизу-вверх, одновременно массируя плечо.

— Ты действительно смогла… — она с каким-то недоверием смотрела на меня, потом повернулась ко мне и стала рассматривать, будто впервые видела. Провела пальцем по моему носу — от переносицы к кончику. — У тебя волшебные руки. А то мне завтра нужно отчёт сдать, а я даже кисть в руки взять не могу.

— Госпожа, так давайте я напишу всё, что нужно, а Вы будете мне просто диктовать?

— Ты умеешь писать? — изумилась она.

Я кивнула головой и рассказала, что настоятель не только научил меня грамоте, но и обучал основам каллиграфии. Она поднялась и приказала мне идти за ней следом.

В своей комнате она положила передо мной старый лист бумаги, указала на чернильный камень и кисть:

— Я хочу посмотреть, как ты пишешь.

Я быстро растёрла тушь, села за стол, взяла в руки кисть и посмотрела на свою хозяйку. Она продиктовала мне несколько предложений, строки из какого-то стихотворения. И я начала писать — быстро, без помарок, оставляя чёткие штришки в столбиках ложившихся на бумагу слов.