Глава 41

Ника наконец засыпает, убаюканная шумом дождя. Лежу с ней рядом ещё несколько минут, слушаю ровное дыхание.

До сих пор не могу привыкнуть, что это чудо — моё. Надышаться никак ею не могу. И не хочется никуда уходить.

Но раз уж решила.

Прихватив радионяню и пустую бутылку из-под молока, спускаюсь по деревянной лестнице вниз. Стоит подумать об Александре, и сердце начинает колотиться чаще.

Дом погружён в сонную тишину, нарушаемую только нарастающим завыванием ветра и раскатами грома где-то вдалеке. Поля с сыном уже в своей комнате, свет под дверью не пробивается. Значит, спят. Наверное, Алекс уже у себя и тоже лёг.

Мы за весь вечер сегодня нормально так и не поговорили. А мне так хотелось побыть с ним, просто посидеть рядом хотя бы, наедине, без необходимости делить его с кем-то ещё.

Спускаюсь вниз, и тревога нарастает вместе с грохотом над головой. Гроза приближается, воздух наэлектризован.

Как всегда в непогоду, у меня появляется предчувствие чего-то неотвратимого. Но я больше не боюсь. Потому что где-то рядом Он.

Иду через гостиную на кухню. Там горит неяркий свет — только тусклая желтоватая лампочка над плитой.

Алекс стоит ко мне спиной у кухонного островка. Моих шагов явно не слышал, продолжает сосредоточенно что-то делать на столешнице.

Он в простой тёмной футболке, которая обтягивает широкую спину и плечи, подчёркивая рельеф мышц, играющих под тканью при каждом движении. В руке — высокая квадратная бутылка. Он откручивает крышку и наполняет стакан, в нём звякают ледышки.

Замечаю напротив него на столешнице планшет. На экране — Марк.

— Мила, привет! — первым меня замечает он.

Алекс оборачивается. Его взгляд натыкается на меня в полумраке, на лице мелькает удивление. Думал, все уже спят, что ли?

Он не улыбается, просто смотрит. Тёмные глаза скользят по мне, от взъерошенных волос, собранных на макушке в пучок, до босых ног.

Я замираю на пороге, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он мне дико нравится. Эта его небрежная, почти животная сила, которую не скрыть даже простой хлопковой футболкой. Он выглядит уставшим, по-домашнему расслабленным и от этого невероятно сексуальным.

— Привет, — бормочу я, чувствуя себя непрошеной гостьей. — Я не помешаю. Бутылку ополосну только.

У Марка такое озабоченное выражение лица, наверное, что-то важное обсуждали.

— Нет, Милен, останься, — спешно просит Алекс и кивает Марку. — Продолжай.

Пока Марк рассказывает последние новости, Алекс пододвигает для меня стул. Послушно опускаюсь на него.

— Ребята, к сожалению, обрадовать мне вас нечем. Теплов на контакт отказывается идти. Со мной он говорить не хочет. Настя пробовала — он её послал. Довольно грубо. Ей показалось, что он был пьяный или под чем-то ещё посерьёзнее. Совершенно неадекватный, агрессивный.

Снова Настя. Ревную её к Миллеру, и за это стыдно. Она же добивается справедливости для меня и моей дочери. Я должна быть ей благодарна.

Алекс хмурится, выслушивая брата, и делает глоток. Невольно слежу за его губами и облизываю свои. Соблазнительница-недоучка, смешно даже!

— Понятно. Значит, будем давить через Адель. И психолога рано списывать со счетов, он ещё пригодится. Завтра обсудим подробнее.

Он завершает разговор, отодвигает планшет поворачивается всем корпусом ко мне. Снова смотрит, пристально.

— Не спится? — Его голос чуть хрипловатый, будоражит.

— Как всегда в плохую погоду, — киваю.

На самом деле причина моей бессонницы — он.

Встаю и иду к раковине. Включаю воду и начинаю намывать детскую посуду так усердно, будто и вправду ради этого сюда пришла. Чувствую мужской взгляд спиной, и вдоль позвоночника бегут мурашки.

— Побудь со мной немного? — говорит Алекс, когда я вытираю руки и поворачиваюсь к нему. — Я собирался выпить немного перед сном. Сделаю тебе лёгкий коктейль.

Запах алкоголя будит воспоминания о пьяных выходках бывшего. Но пришло время создавать новые, позитивные ассоциации.

— Побуду. Что за коктейль?

Он улыбается мне, встаёт и идёт к холодильнику. Я плотоядно рассматриваю его высокую, стройную фигуру, пока он не видит. Руки чешутся подойти сзади и обхватить за талию, прижаться к нему всем телом…

— У нас тут ром. Значит, будет мохито.

Он достаёт из холодильника лимоны и бутылку минералки, выставляет всё на стол рядом с сахарницей. Потом подходит к окну, где на подоконнике в глиняном горшочке растёт мята, и срезает несколько веточек ножом.

Приготовление коктейля занимает всего пару минут. Мы садимся на высокие табуреты, и Алекс ставит передо мной пузырящийся бокал:

— Не слишком крепкий должен был получиться, пробуй.

Мы чокаемся и пьём. Мне вкусно, в желудке будто разливается тепло. У Алекса в бокале только ром и лёд, он едва заметно морщится. Чищу мандарин и даю ему несколько долек.

Как здорово просто сидеть вдвоём, никуда не спеша и ни о чём не тревожась. Вернёмся в город, сразу навалятся дела. Алекс будет целыми днями занят. А ночами… в лучшем случае один в своей квартире. О другом думать больно.

Вздрагиваю от очередного раската грома. Такое ощущение, что небеса разверзлись прямо над фермой, настолько он был оглушительным.

— Не любишь грозы? — спрашивает Алекс, делая ещё один глоток.

— Ага, с детства боюсь. Но с тобой не так страшно.

О-о-о… это я так флиртую, что ли? Чёрт. Главное, не захихикать, как влюблённая школьница. Уши уже покраснели, наверное.

Мне кажется, что он невероятно эротично жуёт. Я раньше на такие вещи вообще внимания не обращала, а теперь отвести взгляд не могу.

Миллер вдруг просит:

— Расскажи мне о себе.

Беру ещё один мандаринчик и начинаю чистить, чтобы было куда деть руки.

— Я родилась в подмосковном селе. Недалеко отсюда, кстати. Родителей не помню. Меня вырастили дед и бабушка. Их не стало, когда я поступила в универ. Очень по ним скучаю.

Он молчит, просто слушает. Я продолжаю:

— У нас был замечательный дом. Деревянный, уютный. Всю мебель дед сделал сам, представляешь? Руки были золотые. А бабуля вышивала, вязала всякие ажурные салфеточки, скатерти. У меня в детстве были самые красивые мягкие игрушки. Она их шила для меня и для моих подружек.

— А что сейчас с домом?

— Олег настоял на продаже. Говорил, что жить там всё равно невозможно. А деньги разумнее вложить в бизнес. А то что они будут лежать мёртвым грузом в какой-то деревне?

Алекс с досадой поджимает губы и снова делает глоток. Я сразу жалею, что заговорила о бывшем. Наверное, коктейль развязал мне язык.

— Тебе не стоило его слушать. Мне жаль, что так вышло.

Лучше бы он перестал смотреть на меня так, будто видит насквозь, читает все мои самые потаённые мысли.

— Расскажи о своей семье. О родителях, — прошу, чтобы сменить тему.

— Они разошлись, когда мне было шесть. Мама вскоре снова вышла замуж. Отчим занимался биатлоном и меня приобщил. — Он наполняет свой стакан снова и делает глоток, а я слежу за движением его рук. — У нас сложились хорошие отношения. Я тебя познакомлю с ним и с мамой. Они будут в восторге от Ники.

Бросаю взгляд на радионяню.

— Они знают, что у тебя есть дочь? — осторожно спрашиваю.

— Нет ещё. Знают пока только братья. Хотел рассказать, когда будет решение по отцовству. Чтобы напрасно не волновать, если всё затянется. — Он вращает стакан в руке, смотрит на тающий лёд. — Но если Теплов долго будет упираться… А он будет, тем более если запил. Поедем и всё расскажем.

«Поедем». Это слово повисает в воздухе, тёплое и обнадёживающее. Оно звучит как обещание. Как подтверждение тому, что у нас есть что-то общее теперь.

Замечаю, что Алекс смотрит на мои губы. Взгляд тяжёлый, пристальный, изучающий. Мне неуютно как-то и в то же время безумно приятно.

В этот момент совсем рядом, будто прямо над нами, раздаётся новый оглушительный удар.

Стекла жалобно дрожат. И я вздрагиваю всем телом, стакан едва не выскальзывает из рук.

Миллера гроза нисколько не беспокоит, он улыбается, наблюдая за мной:

— Наша Ника родилась в такую же ненастную ночь. Только метель была. Ветер такой силы, что деревья валились. Дорогу занесло. — Он говорит тихо, слова растворяются в шуме дождя, в стуке капель по стеклу. — Будто высшие силы толкнули нас навстречу друг другу.

Он вдруг склоняется и пододвигает мой стул ближе к себе. Скрип ножек по полу кажется слишком громким.

Я оказываюсь прижата к мужскому торсу. Наши бёдра, плечи соприкасаются. Даже с таким ничтожным опытом отношений мне очевидно, к чему всё идёт.

И это именно то, чего я сама очень-очень хочу!

Алекс касается моей щеки. Его пальцы тёплые, шершавые немного. Наверное, от частых тренировок. Мне так приятно!

— Ты рассказала мне, как загадывала желание. Встретить настоящего отца своего ребёнка. И оно сбылось — мы встретились. Ты слетела в овраг, я тебя вытащил…

— И я сразу влюбилась? — шепчу, боясь нарушить этот волнительный момент.

— Сто процентов. — Он подтверждает и наклоняется ко мне.

Чувствую его дыхание на своих губах. Закрываю глаза и замираю в предвкушении. Пульс разгоняется в секунду, но не дышу.

Он мягко, почти невесомо целует. Большая тёплая ладонь касается шеи, гладит нежно, перебирает выбившиеся из пучка завитки.

Хочу обнять, но не решаюсь.

Алекс отстраняется, выпускает меня. Но его рука ложится на мою поясницу и гладит, в то время как он продолжает рассказывать тихим, гипнотическим голосом:

— Ты родила. И я зашёл к вам.

Мы не сводим друг с друга глаз.

Вторая ладонь оказывается у моего лица. Подушечка большого пальца очерчивает линию скулы и гладит нижнюю губу. Эта ласка мне кажется шокирующе интимной.

Александр продолжает:

— Меня тогда словно раскалённой лавой окатило, такую завить испытал к кузену. Я же чувствовал, что вы обе мои. С первой секунды.

Жмурюсь от нахлынувших чувств. Разве может быть признание важнее и приятнее?

Он не убирает руку. Его взгляд скользит по моему лицу, опускается на шею, на воротник моей простой хлопковой рубашки. Он обхватывает мою талию и притягивает к себе так резко, что едва не слетаю с табурета. Зато есть повод вцепиться в его плечи — надо же как-то удержать равновесие.

Этот поцелуй уже не такой нежный. В нём всё мужское нетерпение, жажда. Уверена, нас обуревают одни и те же чувства сейчас.

С каждой секундой его губы и руки становятся ещё настойчивее. Мужские пальцы сплетаются с моими, сжимают. Чувствую, как жар от его ладони проникает через кожу и растекается по венам, бежит к каждой клеточке!

Мы оба тяжело и часто дышим. Целуемся с каким-то бешеным отчаянием, будто навёрстывая всё, что пропустили.