Глава 42

Раздаётся внезапный глухой стук в окно. От плеч по рукам проносится волна мурашек. Я вздрагиваю, инстинктивно отпрянув от Алекса.

Он прерывает поцелуй, но не отстраняется. Его лоб всё ещё касается моего, дыхание горячее и прерывистое.

— Это просто ветка, — успокаивает он, и его голос хриплый, низкий. — Ветер такой сильный, что деревья ломает.

Он рассматривает моё лицо в полумраке, нежно проводит большим пальцем по моей щеке, заправляет выбившуюся прядь волос за ухо. Эти прикосновение заставляет вздрогнуть ещё раз, но уже от иных чувств.

Я в смятении. В моей душе царит такое же ненастье, что бушует сейчас за окном. Я ни в чём не уверена. Ужасно боюсь сделать что-то неправильно и всё испортить.

Кто мы теперь друг другу?

Александр не даёт мне ни одной подсказки. Мы просто смотрим глаза в глаза. Чувствую, как напряжены его руки, обнимающие меня за талию. Весь этот большой мужчина сейчас напоминает статую, которую не сдвинуть с места.

Он точно возбуждён. Я вижу это по тёмному блеску его глаз, по тому, как тяжело он дышит, по окаменевшим мышцам живота, которые чувствую даже через одежду.

Замираю в ожидании того, что последует дальше. Волнение сжимает горло обручем. Я без труда одерживаю маленькую победу, быстро справляясь с паникой. Потому что он рядом и держит меня в своих руках. И потому что я уже не та запуганная истеричка. Всё самое ужасное, хочется верить, позади.

Самой решиться на следующий шаг непросто, а Алекс больше не целует. Просто смотрит, будто что-то взвешивая в уме.

— Нужно ещё раз проверить все окна перед сном, — будто вспоминает он.

Молча киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Кольцо рук разжимается, и он отпускает меня. Тепло мужского тела сменяется прохладой ночного воздуха. Он отворачивается, берёт наши бокалы. Выплёскивает остатки рома и засовывает в посудомойку.

— Идём спать.

Идём. Спать. Конечно. Вместе или нет?

Александр снова берёт меня за руку. Мы выходим из кухни, пересекаем гостиную и направляемся к лестнице.

Послушно переставляю ставшие ватными ноги. Всё внутри дрожит от предвкушения. Возбуждение раскалённой лавой разливается по телу, кожа горит, низ живота окатывает жаром.

Каждый нерв будто оголён.

Хочется запомнить этот момент. Здесь темно и тихо, будто мы совсем одни. Беснующаяся стихия где-то далеко, в параллельной реальности.

Поднявшись на третий этаж, Алекс приоткрывает дверь в мою спальню, и мы бесшумно проходим внутрь. Он сразу идёт к колыбели, заглядывает туда. Стоит несколько секунд, глядя на спящую Нику.

Я жду, что последует дальше, готовая уже ко всякому.

Но только не к дружескому чмоку в губы!

Убедившись, что дочь спокойно спит, Миллер возвращается ко мне, коротко целует и произносит так тихо, что едва могу разобрать его слова сквозь стук капель по крыше:

— Я, наверное, тороплюсь.

Испытываю острое, леденящее разочарование. По мне, так он, наоборот, затормозил слишком резко!

— Я так не считаю, — пытаюсь слабо возражать.

Непроизвольно обхватываю себя руками, когда он делает шаг к двери. Хочется крикнуть, чтобы остался. Схватить его за руку, прижать к себе, заставить снова смотреть на меня с тем же желанием, что несколько минут назад. Но оно будто растворилось в ночном сумраке.

Унизительно как-то просить мужчину остаться, когда он явно собирается уйти. Даже если этот мужчина — отец твоего ребёнка. Особенно если это он. Я боюсь выглядеть навязчивой, отчаявшейся.

Он оборачивается у двери, задерживает взгляд на моём лице. Кажется, что передумал уходить. Но нет, бесшумно переступает через порог и закрывает за собой дверь.

Я остаюсь стоять посреди комнаты, ошарашенная. Возбуждение никуда не делось, оно теперь смешано с обидой и разочарованием.

Всё тело ноет от неудовлетворённого желания. Мне хочется, чтобы он был здесь. Сейчас. Хочу прикасаться к его коже, чувствовать его руки на себе, слышать дыхание. Хочу вскочить, выбежать в коридор, догнать его и броситься на шею.

Но не двинусь с места. Если мужчина хочет женщину, он разве уходит вот так? После таких поцелуев на кухне?

Мне уже кажется, что это была просто жалость.

А все его слова о том, что мы с Никой его, — что это было?

Я плетусь к креслу у окна и забираюсь в него, поджав ноги.

Мне кажется, что, если разденусь сейчас и лягу спать — признаю своё полное поражение. Поэтому натягиваю плед с подлокотника до самого подбородка. Сижу какое-то время, уставившись в тёмное окно, за которым без перерыва мелькают вспышки молний.

Гроза не утихает, она разбушевалась с новой силой. Такая вакханалия творится снаружи, что становится по-настоящему страшно.

Этот дом крепкий, интересно? Нас ветром вместе с ним не унесёт, как в мультике?

Ослепительная вспышка болезненно бьёт по глазам.

Я инстинктивно жмурюсь, но свет настолько ярок, что будто прожигает веки насквозь.

Почти одновременно раздаётся звук. На гром даже не похоже, скорее, треск. Ударная волна бьёт в барабанные перепонки, отдаваясь болью в висках.

Меня сковывает животный ужас.

Вжимаю голову в плечи, пригибаюсь. Всё тело напрягается до дрожи. Сердце отчаянно колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Весь дом вибрирует, дребезжат стёкла в оконных рамах.

И наступает тишина. Глубокая, давящая.

Я ничего не слышу. Кажется, напрочь оглохла. Перед глазами плавают зелёные и фиолетовые пятна. Стою посреди комнаты, ошарашенная, пытаюсь понять, что произошло.

Первая здравая мысль, пронзающая всё тело иглами паники — где моя Ника?!

Я поворачиваюсь к колыбели. Движения заторможенные, словно в кошмарном сне. Из кроватки доносится жалобный крик.

Слышу его будто сквозь толщу воды, со дна глубокого колодца. Бросаюсь к дочке, чуть не падая, споткнувшись о край пледа, ноги слушаются плохо. Руки дрожат, когда беру малышку на руки.

— Тихо, тихо, зайка, — бормочу, прижимая её к груди. Глажу по спинке, успокаивая. Сама продолжаю трястись, будто в ознобе.

Вдох. Выдох. Спокойно. Ребёнок не должен чувствовать, как мне страшно.

Остальные звуки возвращаются постепенно. Сперва приглушённый, словно сквозь вату, шум дождя. Следом потрескивание, какое-то шипение. Точно такое же, как от большого костра, когда горят сырые дрова.

Меня ещё сильнее пробирает дрожь.

Нужно посмотреть, что творится на улице, но боюсь подойти к окну. Инстинктивно пячусь к стене, прижимая дочь крепче.

Ника больше не кричит, только всхлипывает, уткнувшись носом мне в шею. Что делать? Бежать? Остаться здесь?

Дверь в спальню резко открывается. В проёме внушительная фигура Миллера. Он всё ещё в джинсах и футболке. Не успел раздеться и лечь. Выражения его лица мне в полутьме не видно.

Он молча бросается к нам. Твёрдые, тёплые руки обнимают нас с дочкой. И я наконец делаю первый глубокий вдох полной грудью.

Какое-то странное, новое, искрящееся счастье разливается по всему телу. Новое и в то же время знакомое и родное. Несмотря на то, что ситуация пугает и вообще ничего не понятно, мне вдруг становится спокойно. Кажется, я даже улыбаюсь.

Александр проводит ладонью по Никиной головке, спинке.

— Всё в порядке, — говорит он, и его голос хриплый, необычно низкий. — Всё хорошо.

Потом наклоняется и быстрым, лёгким движением целует её в лобик.

Мы переглядываемся. Он берет меня за руку и ведёт в коридор. Снизу доносится топот и детский плач — маленький Славик тоже проснулся.

— Что это было? — Я выдыхаю, не выпуская его руки, пока мы идём по лестнице на второй этаж. — Гарью сильно пахнет.

— Молния. Попала в дерево.

Нам навстречу выбегает перепуганная Поля с сыном на руках. Не говоря ни слова, мы втроём сталкиваемся у окна, выходящего во двор.

Алекс сдвигает занавеску, и мы синхронно замираем, поражённые зрелищем.

На месте старого дуба, что рос метрах в двадцати от дома, теперь полыхает факел. Языки пламени, ярко-оранжевые и жёлтые, вырываются из расщеплённого ствола.

Густой белый дым стелется по земле, создавая сюрреалистичную картину.

— Как он может так гореть, если на улице дождь?! — восклицает Поля.

С леденящим душу ужасом смотрю, как горящие ветки падают на ангар. Как занимается пламя на его крыше. Боже! Рядом с домом куча деревянных хозяйственных построек! Огонь может быстро перекинуться с одной на другую!

— Поль, вызывай пожарных, — просит Алекс. — Связь есть?

Она слушается и возвращается в свою спальню, чтобы позвонить. А я продолжаю наблюдать, как в освещённый пламенем двор с разных сторон сбегаются люди.

Происходящее напоминает сцену из фильма-катастрофы. Дождь, пламя, клубы дыма. Ночное небо озаряется вспышками молний, сопровождаемых раскатами грома.

Александр спешно уходит, взяв с нас обещание сидеть здесь и не вздумать даже выйти на улицу.

Минуты в неведении тянутся долго.

Дети быстро привыкают к шуму за окном: встревоженным голосам соседей, надрывному собачьему лаю, — и вскоре уже увлечённо играются в манеже. Мы с Полей тоже понемногу приходим в себя. Но в ушах всё ещё звенит и мушки перед глазами никуда не делись.

— Папа хотел срубить этот дурацкий дуб, а мама всё жалела! — с досадой вспоминает Полина. — Теперь из-за неё сгорит целый амбар! Сараи, моя лавка…

— Да бог с ним, с этим ангаром, — пытаюсь я поддержать её. — Всё равно собирались новый строить. А до лавки довольно далеко.

— Старую развалину не жалко. Но вдруг пламя перекинется на дом?! — Она в отчаянии раскачивается, прижав коленки к груди.

— Не перекинется, — заверяю её, хотя сама ни в чём не уверена.

Если бы не дочка, я бы сейчас как минимум не отлипала от окна, а как максимум — вышла бы с Миллером во двор. Там ещё одна пара рук не помешала бы.

— Это какой-то ужас! — всхлипывает Поля. — Просто сплошная чёрная полоса!

Сажусь рядышком с ней и обнимаю:

— Полечка, не всё так и ужасно. Слышишь, пожарные подъехали? Сейчас быстро потушат.

Она вытирает рукавом пижамы мокрые щёки, поворачивается ко мне и произносит шёпотом, будто открыла тайну:

— Отец Славика вернулся. И я не знаю, как нам быть теперь…

Ого. Я уже успела привыкнуть к мысли, что папы у Полиного сына нет вообще. О нём в семье не заговаривали, и я решила, что малыш — плод мимолётного романа.

— Откуда вернулся? Кто он вообще?

— Демьян Горенский, — выдыхает и смотрит на меня выжидающе.

— Я должна это имя знать?

— Ты, может, и не должна, но все в округе знают. Горенские — владельцы одного из крупнейших агрохолдингов в стране. Они наши соседи, если можно так сказать. Их земли начинаются во-о-он там, за фермой дяди Толи.

— Ух ты. А что не так с его возвращением? Вы в ссоре?

— Ну, это мягко сказано. О Славике он вообще не знает.

— Как так вышло?

Не то чтобы мне так интересна их история, но лучше отвлечь Полю разговором.

— Наши родители с юности враждуют. Дядя Осип, отец Демьяна, давным-давно поссорился с моим папой. Сперва были для вражды личные причины, потом земля. И мне было запрещено с Демьяном и его братьями даже разговаривать.

— Прямо Ромео и Джульетта. Как же вы умудрились зачать Славика? И почему расстались после?

Поля горестно вздыхает:

— В двух словах и не расскажешь. Я думала, всё уже в прошлом. Но Горенский-старший решил отойти от дел, и Демьян вернулся, чтобы возглавить холдинг, так говорят.

— Может, оно и к лучшему?

— Для нас с сыном — точно нет.

Какое-то время мы сидим молча, наблюдая за тем, как играют малыши. У меня в мыслях такой сумбур.

В памяти проносятся картинки из прошлого — как я очнулась после комы, как впервые взяла на руки свою малышку дома у Тепловых. Я будто бы со скоростью света несусь по тоннелю своих воспоминаний и резко вылетаю в параллельный мир. А там — зима, заснеженные ели мелькают по обочинам скользкой, как каток, дороги. Визг тормозов, удар, скрежет металла. И мужской голос в наступившей тишине: «Сколько до родов?» — «Около двух недель…»

Вскакиваю с места, будто ужаленная.

— Что, Мил? — встревоженно спрашивает Полина.

Озираюсь ошарашенно. Я снова здесь, на ферме Дяевых. Но только сейчас не январь, а уже середина лета. Моя Ника не новорождённый младенец, а полугодовалый пухленький пупс. А спасший меня мужчина…

На лестнице раздаются шаги, и моё сердце замирает.

— Иди к нему, я за Никулей посмотрю.

Мешкаю. В голове вдруг становится совершенно пусто.

— Иди, иди.