Глава 12. Татуировки

Зои

С набережной сворачиваем за возвышающуюся над крышами Церковь Святого Варфоломея и Святой Феклы, удаляясь от берега и ныряя в узкие улочки, уходящие под наклоном. Город, конечно, потрясающе красивый. Не знаю, может окажись мы в глубинке, а не в туристической зоне было бы и иначе, но здешнему уюту просто диву даёшься.

Всё ухоженное и опрятное. На стенах ни одной ненормативной гадости, которое так любит ваять творческое быдло. Дорожки чистые, босиком ходи. Жилые балкончики украшены цветами, да и не только они. В огромных кашпо на лестницах преспокойно растут большие кустовые растения. Кованые магазинные вывески под старину меланхолично покачиваются на петлях в такт ветру, разномастные уличные фонари старого типа накидывают налёт аутентичности на современный манер, а яркие ставни на окнах идеально сочетаются с нейтральной палитрой фасадов.

Хоть я и инициатор, но разговор начинать не тороплюсь. Пока просто собираюсь с духом, кончиками пальцев скользя по каменной неровной кладке построенных сплошняком домов. Народу не сказать, что много. По большей части мы идём одни, но нет-нет, кто-то да выныривает из-за угла, доходит с нами до очередного перекрёстка и теряется за поворотом.

Самое «массовое» скопление обнаруживается возле уличного кафе, где и мы решаем притормозить, занимая один из столиков под тканевым навесом. Илья не изменяет себе и заказывает крепкий кофе, я решаю немного добавить разнообразия и беру Batido de vanilla — традиционный испанский молочный коктейль.

— Замечательно молчим, — как-то без воодушевления вздыхает Князев. Первые слова, что были произнесены между нами за последние, наверное, полчаса.

— Зато не ругаемся.

— Лучше я с тобой поругаюсь, чем мы будем и дальше так дебильно избегать друг друга.

— Пару недель назад тебя это не беспокоило.

— Пару недель назад я ещё не решил, что хочу быть с тобой.

Ну вот, тема и сама плавно перетекла в нужное русло. Ладно, с богом.

— Ты вчера сказал, что катализатором стал мой звонок, — первый и главный вопрос, который ещё прошлым утром стойко поселился в моей голове.

— Да.

— Почему?

— Потому что услышал твой перепуганный голос.

— То есть если бы я не позвонила, мы бы до сих пор играли в ненависть?

— Не знаю.

— Очень аргументировано, — приходит моя очередь вздыхать. — Ты умеешь убеждать.

Вижу, как Илье даётся всё это непросто. Не тот он человек, что объясняется и отчитывается. Но так же я вижу и то, как он старается. А это тоже кое-что значит.

— Зои, я не знаю, что бы было, — отвечает он. — Просто знаю, что за четыре года вдали смог убедить себя, что подростковые влюблённости остались в прошлом… Но когда увидел тебя в той халупе, дрожащую и бледную, понял, что никому не позволю дать тебя в обиду.

— Кроме себя.

— Кроме себя.

Отвлекаемся на громыхающий мопед, проехавший мимо буквально в паре шагов от нашего столика. Оставляю в покое трубочку в высоком пластиковом стакане и достаю из закромов джинсовой блузки на пуговицах утреннюю находку, припрятанную в самом надёжном женском сейфе — в лифчике, прямо по серединке.

— Однако, — усмехается Князев. — А там есть ещё что-нибудь?

— Там много чего есть.

— Дашь глянуть?

Нашёл время шутить.

— Илья, что это? — кладу искусственный цветок на стол перед ним.

— А не видно?

— Это то, о чём я думаю?

— Цветная макулатура? Да. Определённо.

— Илья. Я сейчас уйду, если не перестанешь ехидничать.

Угроза действует. Моментально.

— Это подарок, — серьёзнеет он. — Тебе.

— В четвёртом классе он тоже был от тебя?

— Ты же уже сама поняла, что да. Зачем спрашивать?

— Я не спрашиваю. Я уточняю, потому что не могу понять… Насколько мне не изменяет память, где-то в том же промежутке времени ты со своими шавками стерёг меня после школы, чтобы в очередной раз поглумиться.

— Я стерёг тебя после школы, чтобы проводить до дома. Остальное лишь предлог.

Чудесно.

— Зашибись предлог. Ежедневно доводить одинадцатилетку до слёз.

— Ты никогда не плакала.

— При тебе нет. Уже в том возрасте хватало мозгов не показывать, как сильно меня задевали ваши дебильные подколы и оскорбления.

— Очень сильно?

— Очень, Илья. Очень сильно.

Князев растерян, и это очередное сегодняшнее открытие. Не знала, что он так вообще умеет.

— Прости. Я думал, что ну… Всё по лайту. Типа забавы ради. Побесились и дальше своими делами пошли заниматься. Ты всегда так держалась. Я был уверен, что тебя это и не трогает. Что ты чисто злишься, что к тебе прикопались.

Ммм… Классные у него подкаты.

— Как всё просто, — бездумно скоблю ногтём по запотевшей поверхности коктейля, выводя бессмысленные узоры. — И правда, зафига я с истериками по полчаса в школьных туалетах сидела, соплями захлёбывалась. Дура-то какая. Это, оказывается, был обычный прикол, а не долгосрочный буллинг.

Собеседник в ахере. Причем конкретном. Кому-то только что открыли не страну даже, а новый материк.

— Прости. Я не знал…

— Теперь знаешь. Полагаю, несложно догадаться, почему я не желаю иметь с тобой ничего общего, да? — ножки стула противно скрипят, когда я встаю. Не знаю для кого как, а для меня всё очевидно. Что хотела услышать — я услышала. — Славно, что мы, наконец, разобрались, но на этом предлагаю закончить. Дальнейшие разговоры вряд ли будут иметь хоть какой-то смысл.

Ухожу, но знаю, что меня не отпустят. Настойчивость — хорошее качество, однако иногда оно очень некстати. Как сейчас. Меня душит невидимой удавкой разочарование и детская обида, поэтому меньше всего хочется выслушивать пустую болтовню и ничего не значащие извинения.

Илья ловит меня в следующем проулке, хватая за локоть. Прихваченный коктейль выскальзывает из руки, шмякается вниз и растекается у ног. Блин. Ну вот.

Насвинячили. Русиш-турист везде подгадит.

— А я его толком даже не попробовала, — удручённо дую губы.

— Да и чёрт с ним. Новый куплю, — моё лицо обнимают ладонями и насильно разворачивают к себе. Вот только я не хочу встречаться с ним взглядом. Сложно разграничивать гормоны и здравый смысл когда на тебя так смотрят.

— Снова не заморачиваешься, да? — от слов, да и от всей ситуации в целом противно горчит. — Разлил — купил новый. Сломал — сказал «люблю» и как бы дело сделано. Дальше само починится, да?

— Зои, я всё исправлю.

— Что ты исправишь? У тебя есть машина времени? Сгонцаем быстренько обратно в школьные годы чудесные? Хотя можно проще. Огрей меня по башке чем-нибудь. Память отобьёт и можно сделать вид, что ничего не было.

— Зои, не надо…

Что значит, не надо? Он высказался, моя очередь.

— Знаешь, почему я согласилась на этот разговор? Надеялась, что услышу что-то другое. Думала, может была веская причина. Что может я тебя чем-то сильно обидела, о чём и понятия не имею. Что вся эта жажда мести последствия моего проступка, — стряхиваю его руки с себя. — А у тебя это был просто предлог. Тебе показалось, видите ли, забавным измываться надо мной.

— Знаю. Я был идиотом. Без мозгов. Тогда это казалось самым умным вариантом.

— Тогда и после. И две недели назад, когда ты заказал приват, чтобы в очередной раз меня унизить. Дело не в возрасте. Дело в отношении. В твоём, будь он неладен, мерзком характере, но не в возрасте. Рассказать секрет? — ну а что? Дела давно минувших дней, от этого уже точно никому не будет хуже. — Короткий промежуток времени я реально была в тебя влюблена. Пока твои дружки не устроили мне западню в той заброшке.

— Я к ней не имел никакого отношения. Я про неё даже не знал.

— Но и ничего не сделал, когда узнал.

Скула на лице Ильи содрогается в конвульсии.

— Не сделал.

— Не сделал. Зато я сделала выводы, — снова хочу уйти и снова мне не дают такой возможности. Да ну что ещё надо сказать, чтобы он оставил меня! — Хватит. Просто сгинь. Исчезни. Испарись.

— Нет.

— Вот ты себе вообще не делаешь лучше.

— Да плевать. Хуже, чем есть всё равно ведь не будет. Продолжай меня презирать, но я от тебя не отстану.

— Ты скрытый садо-мазо? Зачем тебе это?

Из нутра вырывается громкий придых, когда спина встречается со стеной. Илья прижимается так близко, что его учащённое сердцебиение отдаётся во мне. Или это моё собственное долбит с такой силой, что проходит горячей пульсацией по нервным окончаниям, отзываясь там, где не должно и не положено ему отзываться?

Нервно втягиваю ноздрями воздух, пока мой взгляд намертво прилипает к мужским губам, что слишком опасно близко находятся рядом. Робость, дрожь, страх, досада, соблазн… Испытываю всё и сразу, пугаясь собственных желаний.

— Зачем? За этим! — накрывает меня его тихий голос. — Я ведь слышу, как ты дышишь.

— Это ничего не значит.

— Это значит абсолютно всё. Пока есть такая реакция, я никуда не денусь. Мне казалось, что шансов нет. Поэтому я уехал.

— Шансов нет.

— Посмотрим, но я всё исправлю, — его пальцы задерживаются на моём подбородке, слегка оттягивая его вниз и вынуждая приоткрыть рот из которого вырывается тихий предательский выдох. — И начну прямо сейчас.

— Не выйдет. Ну или же справляйся в одиночку. Потому что я возвращаюсь в отель.

— Нет, принцесса. Наше свидание ещё не окончено, — наши лица снова в непозволительной близости. Такой, что два дыхания сливаются в одно в преддверии, кажется, неизбежного на этот раз поцелуя и пока я накидываю в уме планы отступления, Князев просто действует.

Напористые губы накрывают мои, и… И я держусь. Какая-то часть меня реально хочет ответить, но уверенности в том, что это стоит делать нет.

Не знаю.

Я просто запуталась.

Слишком сильный резонанс. Мозг наотрез отказывается воспринимать в Илье, что окутывает меня своей нежностью сейчас того Илью, что прочно поселился в памяти как «хамло и козёл». Ожидание подвоха по-прежнему не уходит. Наоборот.

Распаковывает чемоданы и подзуживает, подзуживает, подзуживает… Зараза такая.

А Князева будто и не беспокоит отказ. Его устраивает целовать бревно или он довольствуется уже тем, что я позволяю с собой хоть что-то делать? Потому что я позволяю. Не отталкиваю, не отвечаю, но и не сопротивляюсь. Хотела бы, но…

Сладкий вкус кофе смешивается с таким же сладким упорством, с которым сминаются мои губы. Меня на всякий случай держат за затылок, зарываясь в волосы.

Видимо, чтобы не убежала, но какой там, когда ноги не держат. Шею жжёт от его касаний. Мои глаза давно закрыты и с каждой секундой я слышу, как крошится внутри оборонительная стена.

Ещё немного…

Ещё несколько секунд и я просто не выдержу, наплевав на нашёптывания разума…

Спасение приходит откуда не ждали. Князев прекращает попытки. Ну что же ты!

Знал бы, как близок ты был к успеху. Хотя, наверное, так даже лучше. Всё правильно.

Выравниваю дыхание, но оно снова сбивается, когда наши лбы соприкасаются.

— Когда-нибудь ты сама меня поцелуешь, — ласкают кожу на лице и тихий голос, и тёплые пальцы.

— Когда-нибудь. Может быть, — так же тихо отзываюсь я, мысленно уже это делая.

Нужно ведь лишь забить на последствия и просто податься вперёд, однако…

Однако не стоит. Пока стоп-кран сдерживает порыв, пускай сдерживает. Я ведь до конца так и не знаю всех мотивов Ильи. Что им движет?

Непонимающе распахиваю глаза, когда чувствую постороннее присутствие в лифчике. Как у себя дома ковыряется, возвращая бумажную розу обратно в укромное место… После чего, нашарив ладонь, тянет за собой.

— Пойдём.

— Куда?

— Куда угодно. Потеряемся в городе. Хочешь, уедем в Барселону.

— Илья, я…

— Зои, сколько времени? — перед носом мелькает татуированная рука с массивными электронными часами на запястье. Ой, да фиг с этими часами, меня больше привлекают бугристые дорожки вен, оживающие при напряжении мышц.

Зрелище залипательное.

— А самому посмотреть слабо?

— Зои, просто скажи: который час?

— Почти два.

— Давай сделаем так: я завожу будильник ровно на двенадцать, — реально что-то начинает делать, только и слышен писк с клацаньем боковых кнопочек. — И до этого времени мы выключаем всё, что было раньше. Чистый лист. Полное обнуление.

— Зачем?

— Будем узнавать друг друга заново.

— Это глупо, — усмехаюсь, правда не особо уверено.

— Давай попробуем. Что ты теряешь?

Наверное, ничего. Опять же, меня ни к чему не обязывают, только…

— Не до двенадцати. До восьми.

— Почему до восьми?

— Потому что в девять мы идём на ужин с родителями.

— Ладно. До восьми так восьми.

До восьми так до восьми. На том и порешали.

— Я Зои, — протягиваю кисть для рукопожатия. Ладонь приятно покалывает, когда её довольно касаются.

— Илья, — улыбаются в ответ. — У тебя красивые глаза, Зои. Как у Бэмби.

Хм. А может мы всё это и зря, конечно, затеяли…

— Глаза? Правда? Это уже начинается профессиональный подкат пикапера?

— Нет. Если бы я подкатывал, то сказал, что у тебя красивые лодыжки. Чуешь, как сразу запахло романтическими флюидами?

— Однозначно, — первый раз на моей памяти его вполне себе безобидные слова вызывают у меня искренний смех. Впервые. Ну… Нет, наверное, затея всё-таки не так плоха. Зерно смысла в ней точно есть. А там уж посмотрим.

Мы разговариваем. Как бы это не звучало странно, но разговариваем. Нормально.

По-человечески. Без подколов и ехидства. Без оглядок и страха сказать лишнее, чтобы тебя потом этими же словами не ткнули носом. Просто. Общаемся.

После «наигранного» диалога в стиле: «— Первый раз в Испании? — Сделаем вид, что да. — Круть. Я тоже. Пошли покажу любимые места» уходим дальше бродить по городу. Покупаем в передвижной палатке мороженое, обсуждаем какие-то совершенно незначительные по сути вещи, касаемые местных традиций, немного затрагиваем историю старого порта и любуемся на море со смотровой площадки.

Зависаем там надолго. Народу мало, а на широком парапете оказывается весьма удобно сидеть. Уходим лишь когда подгребает шумная толпа туристов в сопровождении экскурсовода. Спускаемся через ступенчатую улочку обратно на набережную и проходим дальше нашего пляжа, на котором до сих пор остались последствия вчерашней вечеринки. Традиционная для местных сиеста закончилась и на улице с бешеной скоростью начинает разрастаться активность. Везде какой-то движ, музыка, галдёж.

Окольными путями попадаем в центр небольшого столпотворения. Что-то вроде бесплатных мастер-классов по танцам. Каких, вообще непонятно. То ли Самба, то ли Латинские, то ли вообще Танго. Несколько «опытных» пар показывают на собственном примере движения, но народ особо не заморачивается — просто танцует как может, получая удовольствие.

Мы среди них. Илья увлекает меня в гущу, вынуждая присоединиться к этому безумию. Меня кружат, ловят, подхватывают, прижимают к себе, как бы ненароком то и дело обнимают, а я… а я только смеюсь от своей неуклюжести. Попробуй успеть понять, что там от тебя хотят и при этом постарайся никого не сбить, потому что на узком участке с массовым скоплением людей сложно соблюдать дистанцию.

Как и предполагала, нога после вчерашней оплошности успевает пройти, но при длительном на неё воздействии напоминает о себе, когда каблук подворачивается в ямке. Решаем закончить с динамичной частью отдыха и переходим в стадию релакса.

Обедаем в ресторанчике, снова долго блуждаем там, где ещё не блуждали, после чего покупаем в палатке чуррос — сладкую выпечку из заварного теста, обжаренного во фритюре, и отходим обратно к берегу.

От облагороженной части пляжа со всеми нашими петлями и зигзагами мы оказываемся далековато, зато находим уединённое место, за высокими камнями которых несложно спрятаться от посторонних. Для купания не очень удачный участок из-за крутого спуска, а вот для того, чтобы побыть наедине самое то. Тишина, галька под ногами и накатывающие волны. Романтика? Романтика.

Князев плюхается прямо на землю, а вот мне жалко белые брюки. Пока думаю, как бы поаккуратнее уместиться и не запачкаться, меня просто усаживают на себя.

Ауч. Это слишком горячо. И слишком опасно. На красивых парнях просто так не сидят.

Красивые парни в принципе просто так на себя девушек не усаживают.

Илья со свойственной ему расслабленностью доедает свой чуррос, а вот мне неуютно от своего территориального положения. Хотя бы потому что пятой точкой слишком хорошо ощущается, что на самом деле он нифига не спокоен. Ох, мамочки.

Возбуждать кого-либо в мои планы на сегодня не входило.

— Что означают татуировки? — пытаюсь срулить на нейтральную тему. Авось поможет.

— Смотря какие.

— Все. Почему вообще решил забиваться?

— А почему нет? Или мне не идёт?

— Ну почему. Смотрится миленько, — набираюсь смелости и впервые тянусь к огромному орлу с распростёртыми крыльями на правой руке. Размах оперения настолько большой, что тату продолжается на плече и, вероятно, уходит на грудь.

Осторожно провожу пальцами по контуру птицы, но торможу у края рукава футболки. На что Князев с лукавой усмешкой просто-напросто стягивает с себя одежду вовсе. Боже, да он издевается. Слишком много его обнажённого торса для одного дня. Слишком много.

— Специально это делаешь, да? — прям чувствую, как кровь приливает к щекам.

— Всего лишь даю возможность рассмотреть повнимательнее.

Так я тебе и поверила, конечно, хитрая ты морда, но спорить не буду — всё это мудрёное сплетение рисунков и пунктирных линий, плавно перетекающих из одного сюжета в другой, и правда теперь превосходно обозревается. Раньше я на этом не заостряла внимание, не до того было, поэтому впервые позволяю себе подзависнуть и беспалевно таращиться на эстетику чёрных чернил. Так много «впервые» за последние полдня.

Если правая рука стала холстом для природы: орёл, горы, леса — левая превратилась в игральный стол: рулетка, карты, фишки. На груди сюжет перекручивается, дополняясь деталями. Большой рассыпающийся циферблат римскими цифрами занимает почти всё пространство. Ниже, на обалденных твёрдых кубиках — змея, пытающаяся овить и заглотить встревоженного голубя.

— Узнаёшь? — Илья красноречиво тыкает в птицу.

— А должна?

— Наверное, да. В лапу вглядись, — замечаю на лапе у голубя стянутую леску, словно та угодила в силки. И не хватает пальца. Отрицательно качаю головой, на что лишь недовольно вздыхают. — Когда-то маленькая девочка притащила домой ощипанную курицу со сломанным крылом. И всю осень выхаживала её на лоджии в коробке.

Зависаю с открытым ртом. Вот теперь вспомнила. Голубь. Без пальца на лапе.

Сломанное крыло. Да. Было такое. Очень-очень давно.

— А ты её гонял почём зря и обещал спустить в мусоропровод, — это я тоже помню.

— Но не спустил же.

— Не спустил.

— Лучше бы спустил. Эта падла потом своё потомство к нам пригнала. Весь балкон засрали.

— Ага, — совсем уж по-детски хихикаю я. — Родителям даже пришлось его застеклить, — так же быстро серьёзнею. — И почему ты решил сохранить этот момент на теле?

— Как одно из самых ярких воспоминаний о маленькой девочке, что стояла рыдающая в коридоре и умоляла оставить зверинец. Предки не особо хотели рассадник бацил домой брать, но девочка пригрозила, что иначе будет жить на лестничной клетке в той же коробке.

— Этого я уже не помню.

— Зато помню я. И её лицо, и её решительность. Помню и как мы с ней пытались снять леску с опухшей лапы. Наверное, то единственное, что мы когда-либо делали вместе.

По коже пробегают мурашки от его интонаций и самого голоса. Словно он сожалеет о том, что уже нельзя исправить. Может и циферблат для этого? Как некая отсылка безвозвратно ушедшего времени? А змея? Что она олицетворяет? Девочку?

Самого себя?

— Эта девочка… — приходится откашляться, потому что спрашивать оказывается непросто. — Она тебе нравилась уже тогда?

— Тогда. Раньше. Сейчас. Всегда.

Внутри всё перекувыркивается.

— И что остановило признаться?

— Её привели домой и велели называть сестрой.

— От любви до ненависти, да?

— Ненависти никогда не было. Не той, какой принято её считать.

— А что было?

— Слушай, — Князев удручённо потирает лицо. — Я был редкостным засранцем.

Совершил много ошибок и уж чего точно не стоит делать, так это искать логики в моих тогдашних действиях. Там слишком много всего было намешано: детские обидки, злость, ревность. Глупому говнюку казалось, что все ему должны. Решение отца отправить меня в училище было одним из самых правильных, там мозги хоть встали на место. Только ты это, — он понижает голос, словно сам испугался того, что сказал. — Ему об этом не говори, ладно?

— Почему? Так сложно признаться, что ты в чём-то с ним согласен?

— Я много в чём с ним согласен, но гордость та ещё мразь. С ней сложно договориться.

— И что она говорит по поводу меня?

Илья резко выпрямляется, удерживая меня, чтоб я с него не свалилась.

— С тобой она молчит.

— Кляпом заткнул?

— Ничего не делал, — его пальцы касаются моих губ, задерживаясь на них. — Видимо, даже она понимает, что я перед тобой кругом виноват.

Кхм… В горле филиал Тартара. Сухая пустыня, где от высоких температур трескается даже воздух. Глотать больно, а дышать в принципе невозможно.

— Тебе не холодно? Может, оденешься? — не могу я спокойно смотреть на эти мышцы. Воображение с раздражающим упрямством заводит не в те дали…

— Холодно? Когда ты на мне? Это вряд ли, — меня одаривают улыбкой от которой на пустыню перекидывается пожар. Яростный, голодный и сметающий всё на своём пути. Скручивающий внутренности в тугой узел и разливающий тянущую пульсацию по организму. Имя этому пожару — возбуждение, а возникший момент, неукротимо переходящий на сближение, лишь подливает бензина в костёр.

У кого-нибудь был секс на побережье Средиземного моря на закате солнца?

Стоп… Крамер, какого чёрта? Что за придурь?!

— Нам пора, — напоминаю я, спуская себя на грешную землю. Нас обоих, пока дело не приняло необратимый поворот.

— Уже?

Разворачиваю его руку так, чтобы он мог видеть мигающие цифры на часах.

— До восьми осталась четверть часа.

— Ещё целая четверть.

— Как раз дойти до отеля.

Немного не угадываю. Когда мы поднимаемся на этаж и замираем возле моего номера, остаётся ещё две минуты. Две минуты, которые мы выжидаем в воцарившемся напряжении. Смотрим друг на друга, но соблюдаем дистанцию, а когда срабатывает таймер непроизвольно вздрагиваем. Увы. Отведенный нам срок истёк.

— Жаль. Очень жаль, — Илья разочарованно отключает писк.

Мои руки сцеплены сзади и вслепую нашаривают ключ-картой выемку. Щёлкает замок.

— Встретимся на ужине, — прощаюсь я.

— Ладно.

Уже почти скрываюсь в спасательных стенах, но, мысленно отчихвостив себя всеми отборными ругательствами, врубаю обратку и… целую его. Вполне себе невинным поцелуем без языка, но непозволительно продолжительным. Без комментариев. Не нужно спрашивать, чем я аргументирую этот порыв. Знала бы, сказала.

Отстраняюсь, пробуя на вкус ощущения.

— Это тоже ничего не значит, — на всякий случай уточняю я, но, ясен перец, сама не верю тому, что говорю. Что-то изменилось между нами. И мы оба прекрасно это чувствуем.

— Само собой, — согласно кивает Князев и не думая сдерживать широченную улыбку. Ох, теперь точно не отстанет. Вопрос в другом: а хочу ли я, чтоб отстал?

Однозначного ответа у меня нет. Пока нет.

— Можешь идти, — уходить никто не торопится. Пытаюсь себя морально пнуть, но пинок получается не ахти какой. Нифига не мотивирует. — Продолжения не будет.

— Иду, — вроде бы соглашаются и… целуют меня снова. То ли в щеку, то ли в уголок губ. Коротко, едва уловимо, но не менее волнительно. Отступают на пару шагов… И только тогда я замечаю за его плечом тётю Марину.