Глава 17. Не согласишься ли ты…

Зои

Хруст. Вскрик. Ор. Артём хватается за сломанный нос, после чего набрасывается на Илью с кулаками. Адреналин или просто дурак? В этой стычке у Гордеева нет ни единого шанса. Это всё равно что моська попрёт против слона с венчиком для взбивания масла.

Князев даже усилий особых не прилагает. И нелепых ответных нападок будто не замечает. Мажорский дрыщ, по комплекции напоминающий богомола, такой же длинный и тощий, просто улетает каждый раз на землю целоваться с асфальтом.

Продолжая орать. На это у него силёнок хватает.

Что именно понять сложно, но там определённо проскальзывает стандартный набор в стиле: «да ты знаешь, кто я такой», «да ты в курсе, что я с тобой сделаю» и «мой отец тебя по судам затаскает». Это если перевести в культурный режим, потому что почти каждое слово фильтровалось через матерный переводчик. Для острастки.

— Не надо, — прошу я, цепляясь за Илью и пытаясь его удержать, а то ведь зашибёт придурка — потом проблем не оберёмся. Князев отвлекается на меня на какие-то доли секунды, отчего пропускает летящий в его сторону кулак. Попадает скользяще, но задевает скулу и губу. Блин.

— Зои, вот сейчас реально не лезь, — раздражённо требуют, отпихивая меня и слизывая выступившую каплю крови. — Отойди на два метра. А лучше иди в машину.

Не ухожу, но послушно отступаю, видя, что переубеждать бесполезно. Обычно светло-серые глаза аж почернели, настолько его унесло куда-то не туда. Всё что мне остаётся — в плохом предчувствии хвататься за голову и каждый раз вздрагивать, когда этот олень, в смысле Артём, в запале упрямо лезет на рожон.

Илье быстро надоедает бессмысленное пинание груши. Улучив момент, он просто подходит вплотную к Гордееву, после чего тот, покрасневший, с хриплым свистом через стиснутые, испачканные кровью зубы сгибается пополам от удара в солнечного сплетение. Всё. Полный нокаут.

Князев, каков джентльмен, услужливо помогает ему присесть на ступени лестницы, придерживая. Потому что сам понторез уже и стоит еле-еле. Илья усаживает обмякшее тело, смахивает невидимую миру пылинку с его подпорченного брендового свитера и опускается рядом на корточки.

— А теперь слушай меня, — говорит он тихо и вкрадчиво, но я всё слышу и на расстоянии. — Я срать хотел на то, кто ты, что ты и кто твой папаша. Попробуешь сейчас рыпнуться и следующие полгода дышать сможешь исключительно через аппарат искусственного дыхания. Это ясно? — вместо ответа молчание, лопающиеся красные пузырьки в уголке рта и полный ненависти взгляд. Посторонние пальцы сжимаются на шее Артёма, заставляя того вжать голову в плечи. — Ясно, спрашиваю? — слабый кивок. — Умница. Дальше: увижу, услышу, узнаю или не дай бог подумаю о том, что ты приблизился к Зои ближе, чем за километр — сосать у себя будешь сам. Когда я переломаю большую часть твоих рёбер. Это тоже понятно? — новый кивок тоже пришлось выжимать силой. — Вот и отлично. Сиди, отдыхай. Минут через десять отпустит. Может быть. И рожу помой, а то всё тут зальёшь, — дружелюбно похлопав скрюченного Гордеева Илья преспокойно поднимается обратно на ноги, оглядывая топчущуюся у курилки толпу. Которая даже не дёрнулась, когда сокурсника лупили. — За товарища заступиться никто не хочет? — разумеется, нет. В элитной тусовке каждый сам за себя. Поэтому и собравшиеся на развернувшийся кипиш свидетели тоже не торопились что-то делать. Просто смотрели. Кто-то достал телефоны, снимая видео. — Я так и думал, — потеряв ко всем всяческий интерес меня настойчиво уводят, привлекая к себе. — Принцесса, поехали.

Поехали. Тут бы дойти ещё. Ноги — свинец, каждый шаг даётся с трудом. И всю колотит. Я очень хотела этого избежать. Очень. Артём, несомненно, заслужил возможности подправить свой мерзкий зажравшийся профиль, но какой ценой…

— Зря, — подаю голос только когда мы отъезжаем от здания МГУ. — У него правда отец не последний человек.

Чувак с детства уверен, что неприкасаем и может взять всё, что пожелает. Отсюда и моральное разложение, в совокупности с полным отсутствием хоть каких-то социальных рамок.

— А мне правда срать на это.

— Тебе уже попало, когда ты не с тем связался, помнишь? Зачем снова нарываться? Новых неприятностей хочешь?

— Ты забываешь: там я был в чужой стране.

— А какая разница?

— А разница в том, что не у него одного есть крутые знакомые. Ты не знала, что батя Мартына в девяностые занимался крайне мутными делами? Его конкурентов потом долго ещё находили в лесополосе. А теперь вот он начальник следственного отдела. Не растерявший старых навыков. Твой говнюк может одним утром просто исчезнуть и больше его никто не увидит.

Чувствую как по позвоночнику проскальзывает ледяная змейка ужаса. Всё это для меня слишком дико и далеко. Другой мир.

— В детстве были моменты, когда я боялась и тебя, и твоих друзей. Потом перестала. А сейчас опять боюсь, — признаюсь я.

Мою руку вслепую нащупывают, не отрываясь от дороги и крепко сжимают.

— Не стоит, принцесса. Никого не бойся. И уж точно не меня. Я в полной твоей власти. Целиком, до костного мозга.

Ой ли. Звучит красиво, но на деле ведь всё куда сложнее. Нежность, романтика — это просто чудесно, но за ней скрывается куча подводных камней, которые ещё всплывут. Когда придёт их час. Я знаю о чём говорю. Сама воспитывалась в этих порядках.

Илья не сложный человек. Наоборот, предельно простой по натуре. Но жёсткий. И имеющий определённые установки, которые волей-неволей перенял на генетическом уровне. Одна из таких установок: мужское слово — закон. Всегда, даже если оно может быть далеко не верным.

Дядя Володя такой же. Да, он очень любит тётю Марину, пахал и готов пахать на нескольких работах без выходных, чтобы обеспечить ей комфортную жизнь, однако никогда не принимал пререканий. Частенько разговаривал на повышенных тонах, а рыкал так, что стены дрожали и хотелось забиться в угол. Руку, конечно же, не поднимал, это табу, однако ультимативность «моего единственно верного мнения» была всегда. Нельзя, значит нельзя. Запрещено и точка. Я сказал нет — любые аргументированные доводы просто вода.

Илье передался тот же характер. Именно поэтому им с отцом так сложно найти общий язык. Слишком уж они похожи. Хоть и отрицают это.

— Прям вот так?

— Прям вот так, — мою ладонь отпускают, чтобы включить поворотник. — Но. Прошу первый и, надеюсь, единственный раз: впредь в таких ситуациях никогда не влезай.

Иначе можешь ненароком огрести.

— Я учту, — да сама уже жалею, что влезла. — Как губа?

— А? — он ещё и не сразу понимает, о чём я. — Да фигня. Бьёт как девчонка, — Илья замолкает, пропуская барышню на минивэне. — Вопрос в лоб: это из-за этой жеманной крали тебя с бюджетки слили?

— Угу, — чего уж теперь скрывать. — Психанул, что ему так и не дали. Мы ведь с ним встречалась. Недолго. Очень недолго.

— Встречались? С этим чмом? Получше выбрать никого не могла?

— Могла. С тобой, как видишь, еду.

Краем глаза замечаю, как Князев начинает улыбаться и непроизвольно улыбаюсь в ответ.

— Сразу в твою помойку заедем или потом? — спрашивают меня пару минут спустя.

— Куда?

— Куда-куда. В притон, который ты называешь работой.

— Зачем? У меня сегодня отгул.

— У тебя с этого дня постоянный отгул.

Да ладно. Старая песня о главном? Уже подзаколёбывает.

— Только не начинай.

— Не начинаю. Заканчиваю. Ты не ответила: заявление по-собственному когда писать будем?

— Сколько раз повторять: я пока не могу рыпаться!

— Можешь, — Илья лезет в карман, вытаскивая сложенную в несколько раз принтеровскую распечатку и, не глядя, протягивает мне.

— Что это?

— Решение твоей проблемы.

Непонимающе разворачиваю лист… и слышу, как сердце падает в пятки.

Оплаченный счёт с пятью ноликами. Включая накапавшие за это время пени. С печатью банка и штампом университета.

— Это ч-что? — скоро точно заикой стану.

— Точно отвечать надо или сама догадаешься?

Слышу, как учащается мой пульс, отбивая дробью в ушах и пульсируя на запястье. Конечно, сама догадалась, но ничего умнее в голову не лезет вот так с ходу.

Потому что… Он погасил оставшийся за семестр долг. Целиком. Разом. До последней копейки. Который я выплачивала бы самостоятельно ещё месяца четыре. А то и больше, учитывая вечно набегающие проценты.

Машина, билеты в Испанию, новый телефон, аренда своей студии, теперь это…

— Откуда у тебя такие деньги?

— Это так важно?

— Разумеется!

— Тогда пусть будет: разбил копилку.

— В Швейцарском банке?

— Слушай, я ведь эти годы не в потолок плевался. До определённого момента дела шли вполне себе неплохо. И вообще, успокойся. Это не должно тебя волновать.

Не должно. Но волнует. Моё лицо неистово пылает. Ладони, приложенной ко лбу, капец как жарко.

— Я всё верну.

— Ага. Попробуй. А я буду отдавать обратно. В качестве оплаты за личные приваты, годится? Правда с монетками незадача, высыпаться начнут.

Тупая шутка.

— Я серьёзно.

— А я гоню.

— Илья…

— Закрыли тему.

— Но это же…

— Закрыли тему. Хочешь отблагодарить — дай слово, что с клубом покончено.

Я в шоке. Таком глубоком, что с ответом торможу. Не потому что задумалась, а потому что в сознании царит благодатная пустота. Ноль мыслей и сплошные тире из Азбуки Морзе. Никогда за всю жизнь ещё не делали для меня столько всего, сколько сделал он за считанные дни. Никто. Никогда.

— Покончено, — еле слышным эхом отзываюсь, наконец, я.

Да. Хватит. Теперь меня там точно больше ничего не держит. В загашнике ещё осталась заначка с прошлых ЗП, до выпуска, если диплом мне ещё вообще светит после недавних событий, должно хватить на бытовые нужны, а дальше с новыми силами газету с вакансиями подмышку и вперёд.

— Это всё, что я хотел услышать, — Князев доволен. Спустил немерено бабла и доволен. С трудом сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него. С объятиями. Всего лишь объятиями, но самыми сильными и искренними, на какие я только способна. По-другому просто не представляю, как могу его отблагодарить.

Думала, правильные слова подберутся позже, но вот мы уже и домой приехали, и в квартиру поднялись, а ступор никуда не уходит, прочно обосновавшись там, где последние полгода обитала съедающая спокойствие и крутящаяся на повторе двадцать четыре часа мысль: как не вылететь из универа, как не вылететь из универа, как не выл…

Но больше её нет. Свобода. Тишина. Облегчение. Возможность выдохнуть и просто расслабиться. Просто перестать постоять куда-то бежать и изворачиваться всеми возможными способами, боясь опоздать, налажать и разочаровать. И всё благодаря ему.

Расходимся по разным комнатам. Я у себя, но с открытой дверью, поэтому слышу как в соседней разговаривают по телефону. Договариваются по поводу косметического ремонта помещения. Такой взрослый и деловой. Настоящий мужчина, а не мелкий пакостник и несерьёзный лоботряс, каким я всегда его помнила. Заботливый, сильный, сексуальный, желанный… Реально разрыв шаблона. Картинки «до» и «после» упорно не складываются, отказываясь воспринимать два образа как одного и того же человека.

Впрочем, может и не нужно их складывать? Прошлое тем и прекрасно, что оно в прошлом. Нужно лишь уметь его отпустить. Каким бы оно не было. Впереди же оседает на языке терпким налётом приятное послевкусие неизвестности. Хорошо, плохо. Как будет дальше? А главное, стоит ли знать об этом заранее?

Слабый хлопок, после чего голос слышится уже приглушённо. На лоджию вышел.

Да я и сама через приоткрытое окно уже улавливаю долетающий табачный запах. Неуверенно иду следом, подчиняясь порыву и замираю позади Ильи в нерешительности. Без футболки. Он стоит без футболки, для удобства опираясь локтями об подоконник. Поглощен разговором настолько, что меня не слышал.

Несколько секунд разглядываю непонятную буддийскую лупоглазую чупакабру с клыками, занимающую практически всю спину, после чего тихонько обнимаю его за пояс, прижимаясь щекой к прохладному и такому сильному телу. Почти сразу мои сцепленные на каменном прессе пальцы ободряюще накрывает горячая ладонь.

— Я перезвоню позже, — слышу за зажмуренными глазами. Всё затихает, но мы не шевелимся. Так и стоим.

— Спасибо, — первой нарушаю воцарившуюся идиллию. Короткая благодарность не передаёт и толики того, что я испытываю, но всё же это лучше, чем ничего.

— Есть ещё что-то, что я должен знать? Маньяки-преследователи, кредиты, коллекторы?

Смешок сдержать не получается.

— Нет. Больше ничего.

— Хорошо. Если возникают трудности, не скрывай, сразу говори мне.

Ничего не могу сделать с побежавшими по коже мурашками и глухо бьющимся об грудную клетку сердцем. Его слова обезоруживают. Поступки вызывают трепетную робость. Тактильная нежность… От нежности за закрытыми веками пляшет шальная карусель, играя в солнечных зайчиков.

— Когда возникнут трудности с тобой, тоже идти к тебе? — спрашиваю на выдохе.

— Разумеется. Будем решать, — бычок тушится об пепельницу, судя по шороху, и Князев разворачивается так, что теперь я прижимаюсь к его груди. Которую продолжаю обнимать. Не хочу отпускать. — А есть трудности?

— Честно? Не знаю. Не может быть всё так идеально. Не бывает такого.

Значит всенепременно надо ожидать какую-то подлянку за поворотом.

По макушке скользит ласковое прикосновение. Так приятны эти убаюкивающе поглаживания.

— Кто так сказал?

— Ты. Ты научил меня видеть во всём подвох.

Минутка мимишности закончена. Меня строго отодвигают от себя за плечи и склоняются так, чтобы наши взгляды встретились.

— Не надо. Не теперь.

Как он говорит. С такой уверенностью. А как смотрит! Словно насквозь пронизывает, пытаясь добраться до самых дальних глубин. Это он уже унаследовал от матери.

— Что, прям верняк? — уточняю я.

— Железный.

— На мизинчиках готов поклясться?

— Ого, — не сдерживает смешка он. — Да ты прям с козырей идёшь.

— Ну а чего юбки мять? Мы ж типа взрослые. Вот всё и по-взрослому.

— Прям всё?

— Ну… видимо, — Илья перестаёт смеяться, задумчиво щурясь, а я неосознанно напрягаюсь от резкой смены настроения. — Что?

— Тогда, по всей видимости, пришла пора перевести наши отношения на новый уровень.

— Какой ещё уро… — оторопело ойкаю, вылупив глаза, когда он вдруг опускается на одно колено, беря меня за руку.

— Зои, сог…

Он вздумал погнаться? Не надо мне таких приколов.

— Слушай, — кашляю и давлюсь, словно в глотку батон чёрствого хлеба затолкнули. — Давай без этого. Только почку не вздумай предлагать. Я не чёрный рынок.

— Да погоди ты…

— И без печени обойдусь. У меня своя есть…

— Ты дашь договорить?

— А есть выбор?

Такой тяжёлый вздох. Мол, ох уж эти бабы… в смысле, девушки. С вами не то, что каши не сваришь, компот и тот не сварганишь.

— Зои, — дубль два. — Согласишься ли ты…

И молчит, ехидна татуированная, играя на нервах, струны которых вот-вот лопнут.

— Ой, ну тяни, — не выдерживаю паузы. И так уже вся на иголках, хоть умом понимаю, что никакого предложения делать мне не собираются. Какое нафиг предложение, если он еле сдерживается, чтоб не заржать.

— Не согласишься ли ты… — да ну боже ж ты мой! Ща тресну по хитрой роже! — Сходить со мной в пятницу в боулинг?

Тьфу, блин. Всё-таки отвешиваю ему подзатыльник. Несильный, но с хорошим акустическим наполнением.

— Князев, твоё чувство юмора такое же идиотское, как и выходки.

— А ты рассчитывала на другое? Нет, для другого пока рановато, но мы обязательно вернёмся к этому вопросу. Ты мне лучше скажи, что по боулингу: да или нет?

— Какому ещё вопросу? Закатай губу!

— Потом, говорю, обсудим. Так да или нет?

— Ты редкостный дурак.

— Не спорю. Да или нет?

— Признаёшь, что дурак?

— Зои, твою мать, да или нет?

— Да, да, да, — выстреливаю пулемётной очередью, лишь бы отстал. — Пойду только ради того, чтоб уронить тебе на башку шар и сделать вид, что случайно.

— Годится, — Илья удовлетворённо поднимается на ноги. — Только учти: обещание есть, назад слов не берём.

Не поняла.

— Мне начинать беспокоиться?

— Ни в коем случае. Чистая перестраховка.

Теперь не поняла ещё больше.

— От чего?

— От тебя. Чтоб стрекоча не дала.

— И почему я должна дать стрекоча? — нехорошее предчувствие скребёт между лопаток. И не зря.

— Ну так ведь мы же не одни пойдём. В боулинг вдвоём не ходят. Нужна компания.

Компания? В смысле, его компания?

Зашибись. Только его дружков-имбецилов мне и не хватало для полного счастья.