Глава 18. Даль, Дали, Кровавая Мэри и «детёныши крабов»

Зои

Олег Комаров, Ваня Огурцов, Тимур Мартынов и Лёха Лопырёв, которого почему-то с младших классов все кличут Веником — вся «князевская» школьная банда в полном составе. Словно обратно в детство вернулась. Причём по собственной воле.

Не совсем по собственной, конечно, но сильно и не сопротивлялась. Вернее, сопротивлялась, но не настолько активно, чтоб вцепиться зубами в дверной косяк, орать, царапаться и шипеть, не позволяя утащить себя в боулинг.

Боулинг, блин. Я была там один единственный раз. Лет в восемнадцать. Позорно покидала шары мимо дорожки и благоразумно решила, что развитый глазомер вообще не моя тема. А теперь вот опять истоптанные ботинки, в которых побывало страшно представить сколько и каких ног, грохот сбивающихся кегель и непонятные циферки на табло.

И компания, разумеется. От которой всеми правдами и неправдами старалась держаться подальше я, но в которую мечтала попасть любая другая девчонка из параллельных. А уж заполучить внимание самого Ильи Князева, лидера этой закрытой секты доморощенных плейбоев местного разлива…

Ради такого расстёгивалось побольше пуговок, задирались повыше юбки, и, став постарше, раздвигались пошире ноги. Правда надолго усилия себя не окупали.

Женский состав, насколько помню, в одном виде долго не задерживался, постоянно обновляясь.

Вот и сегодня одними пацанами не ограничилось. На четыре парня четыре девицы, все как на подбор — я в клубе таких навидалась: с ногами от ушей и штукатуркой на идеальном личике в килограмм. Вроде куколка, а как смоешь: батюшки, да это же наша Аллочка из рыбного отдела.

Сказать, что я чувствую себя не в своей тарелке — значит занизить реальность до уровня плинтуса. Честно говоря, все поджилки нехило мандражирует. Не отпускает даже когда Илья берёт меня за руку и, поцеловав тыльную сторону ладони, помогает присесть за стол. При всех. Это он типа обозначает границы, когда Мартынов вякает что-то про злобную фашистку, пришедшую всех перестрелять. Намёк понимают и быстренько затухают.

Полагаю, по мне все предупреждены. Никто не удивляется, вякать лишнего не пытается, шуточек кривых не отпускается, но особо активно тоже не общаются, обойдясь коротким вежливым приветствием. И слава богу. Не о чем мне с этими людьми беседовать. Не о погоде же, в конце концов.

Стол общий, но, как обычно бывает в больших компашках, группа делится на подгруппы. Мальчики тусят с мальчиками, тарахтя про тачки, компьютерные игры и футбол. Девочки щебечут о своём, от чего знатно вянут уши. Судя по тому, что гренками с чесноком парни увлечены больше, чем своими изнеженными цацами делаю вывод, что это очередные залётные «однодневки».

Подобием внимания не обделяется только девушка Огурцова, которую, вот ведь ирония, зовут… Алла. Тоже кукла, но хоть с какой-то серой жидкостью в черепной коробке. Как-то изначально получилось, что мы с Ильей садимся напротив них, да так в этом квартете следующие пару часов и проводим. И тем же составом решаем отыграть партию. Зря что ли пришли.

Изначально не особо, конечно, хочется позориться, но становится гораздо легче, когда понимаю, что Алочка наша решила переплюнуть всех по сообразительности.

Девчуля в принципе не понимает как надо держать шар. Новость, что нарощенные ноготки надо совать в определённые дырочки повергает её в неподдельный ужас. И смех, и грех.

Играем против Мартынова, Веника и Комара. Их же дамы решают поработать очаровательной группой поддержки. Понятное дело, даже численный перевес нашу команду не спасает: Илья хоть и пытается учить меня правильно расставлять ноги и делать замах, да толку. В этом деле я безнадёжна. С Аллой так вовсе трешак. Она у нас исключительно за то, чтобы восторженно хлопать в ладошки, когда мальчики выбивают страйки.

Играем, разумеется, проигрываем и возвращаемся за стол, где продолжает царить вакханалия бабской трескотни и праздник абсурда. За следующие полчаса успеваю выдать весь спектр эмоций: округленные глаза, жалобное мычание, а в финале эпичный фейспалм со смачным шлепком, от которого Огурец в открытую начинает ржать.

— Простите, больше не могу, — не выдерживаю я, прерывая куриную трескотню. — Барышни, Дали и Даль — это два разных человека. Ницца — провинция Франции, а не столица. Кровавая Мэри — персонаж из легенды. В честь неё назвали коктейль, но никак не наоборот. И последнее: креветки относятся к ракообразным, но они не детёныши раков. Всё. Я выговорилась, — облегчённо и громко выдыхаю, переключаясь на Илью. — Теперь я хочу креветок. И пива. Без градуса слушать этот бред невозможно.

— Так вот же, — тот кивает на большое блюдо в центре стола с «детёнышами раков».

— Нет. Это их, — под «их» подразумевается Мартынов и его компания, которые данную закуску, собственно, и заказывали. Мне же претит одна мысль брать с тарелки этих людей. — Возьми, пожалуйста, отдельно.

— Понял. Ща всё будет, принцесса, — целуют меня мимолётно в лоб и послушно идут выполнять просьбу.

— Что? — замечаю расползающуюся улыбочку на лопоухом лице Огурцова.

— Ничё. Чё сразу: чё? Уже полыбиться нельзя?

— Можно. Но смотри при этом в другую сторону.

— Как скажешь, — Ваня демонстративно выуживает одну из креветок, вытягивает перед собой и начинает улыбаться ей. Улыбается, улыбается, ещё и сюсюкается с ней пальчиком. — Так лучше?

Клоун. Натурально клоун, пусть и не лишённый шарма. И единственный из присутствующих, кто не вызывает у меня такого явного отторжения, хоть и не все его сегодняшние «забавные» истории на выходе оказываются действительно забавными. В любом случае терпимо. Я ожидала от вечера худшего.

Досиживаем в боулинг, где парни уже чисто своей компанией сыгрывают ещё пару партий, после чего пешочком переходим в следующую локацию: к нам на квартиру. В том же составе. Не могу не заметить, с моего согласия. Илья заранее уточняет, не против ли я. На самом деле против, но свиньёй быть не улыбается. Поэтому выбора особого нет.

Чего не отнять, дома комфортнее. Здесь можно в любой момент уйти к себе, но я пока остаюсь в гостиной со всеми. Катание шаров сменяется покером, в котором я ни бельмеса не понимаю, однако умудряюсь залипнуть над процессом. Когда надоедает покер, наступает черёд «двадцать одного», а после и обычного подкидного дурака. К последнему даже я подключаюсь. Тут хоть правила знаю.

Играю не то, чтобы офигеть как хорошо, но дважды разделываю Князева под орех. Во второй раз особенно изящно, навесив ему погоны из шестерок. В награду получаю ещё один поцелуй, этот уже в нос, вот только меня терзают смутные сомнения.

— Ты поддался, да? — подозрительно поглядываю на веер в его руке, который он набрал под самый конец.

— Не понимаю, о чём ты.

Не понимает он. Отбираю карты, резво скатываясь с дивана на пол, а оттуда в другой угол комнаты, чтобы не успел перехватить.

Ну так и есть!

— Червовая дама и пиковый король! Ты мог спокойно отбить, а не брать.

— Это не моё. Впервые вижу. Меня подставили.

Глумится ещё.

— Подставил меня ты, когда прожёг кресло и свалил всё на меня! А это жульничество.

— Подумаешь, тебя даже не наказали.

— Потому что знали, что это ты.

— Когда ты разбила мамин любимый подсвечник, тебе тоже ничего не было.

— Я ж не специально.

— Ой, да ты бы если всю хату вынесла — тебе б всё равно слова не сказали. Перед твоими виноватыми глазками никто устоять не мог.

Собираюсь съязвить, что кое-кто как раз-таки весьма стойко держался, причём рекордно продолжительный период, но вспоминаю, что мы тут не одни.

— А сколько вы знакомы? — заинтересовывается Алла.

Ага. Значит, она точно из «недавних». Раз не знает подробностей.

— Всю жизнь, — отвечает Илья.

— А вместе сколько?

— Ммм… — меня вопрос ставит в тупик. Но только меня, судя по всему.

— Всю жизнь, — повторяют, не отрывая взгляда от меня. Ох, что-то душно стало.

— Ого-о, — озадачивается куколка. — А так бывает?

— Бывает.

— Ааа… — красотка подвисает.

— Ты лучше поинтересуйся, кем она работает, — хмыкает Мартынов, булькая в стакан с виски. За последний час он уже дважды вякал ни к месту. Количество выпитого, судя по всему, плохо влияло на его речевой аппарат и соображалку.

— О, и кем?

— Мартын, — одёргивает Князев друга.

— А что? Это какая-то тайна? С шестом в обнимку плясать не противозаконно.

Зато как интересно наблюдать, да?

— Завали табло, пока я тебе ноги не переломал, — невооружённым глазом видно, как от напряжения у Князева раздуваются мышцы. По ходу не миновать в районе грома.

— Из-за бабы? — брезгливо морщится Тимур. — Чё, спермотоксикоз в башку ударил?

Ну всё. Понеслось.

— Извинись.

— Перед кем? Перед тобой?

— Перед Зои.

— Не надо передо мной извиняться. Его личное мнение меня никогда не заботило.

Ноль. Я что есть, что меня нет.

— Извинись, — напирает на Мартынова Илья. Чисто два набычившихся петуха.

— За что? Правда глаза колет? Или скажешь, не она пляшет на мужиках за деньги?

Резкое движение и Тимур от предупреждающего толчка в грудь отшатывается назад. Тот не тушуется и наскакивает обратно с намерением дать сдачи, но между ними уже вклинивается Огурцов.

— Мартын, остынь и сходи покури, — строго цыкает он. — Загоняешься.

— Да в чём проблема? Князь сколько лет её полоскал и ничего, всем норм было. А теперь слова против сказать нельзя?

— Это твой друг, а это его девушка, — подключается долговязый Комар, пока не влезающий в разборки, но на всякий случай поднявшийся с пола, где последние полчаса томно возлёживала на нём его краля. — Прояви уважение. Никто ни разу не вякнул, когда ты связался со своей шлюхой. Напомнить, скольких она обслужила за те выходные? Кто-нибудь попрекнул тебя за выбор?

Прекрасно. Меня сравнивают с какой-то шалашовкой. Пусть и в целях поддержки, но звучит один фиг неприятно.

— Так и я говорю, делиться надо! — не унимается Мартынов. — Пусть хоть станцует, развлечёт.

— Щас я тебя развлеку, — Илья срывается с места, но его перехватывают Огурец и Комар.

— Ты тоже успокойся. Не горячись, — пытается внять хоть к чьему-нибудь голосу разума Ваня. — Сам знаешь, что с пьяными бесполезно выяснять отношения. Завтра обоим будет стыдно.

— Сначала подрехтую его рожу, а потом уже буду мучиться угрызениями совести, — нет, две пары рук надолго не удержат этого медведя. Тут и в шесть не получится.

Я помню, о чём меня просили совсем недавно, но всё же рискую вмешаться.

Чтобы я не испытывала к этой компашке, но они вместе уже столько лет. И даже долгое отсутствие Князева не разрушило их дружбу. Какой бы она не была.

И становиться яблоком раздора не хочется.

Осторожно приближаюсь к Илье, как дрессировщик ко льву в загоне, и… обнимаю его.

— Не надо. Пожалуйста.

— Зои, отойди.

— Я тебя очень прошу. Пожалуйста, — прижимаюсь к нему как можно крепче, стискивая свитер, чтобы ещё не как-то просто получилось меня стряхнуть. — Не заканчивай вечер мордобоем. Ради меня.

Слушается. Не особо охотно, но замирает в нерешительности.

— Ля, вы поглядите, — желчно хмыкает Тимур. — Давно ль она из него верёвки начала вить?

Князев опять заводится, не успев толком остыть. У меня буквально пятки скользят по паркету, пока пытаюсь хотя бы притормозить его.

Блин, да чтоб тебя, Мартынов. Безмозглая ты бабуиновая задница!

— Придурок, — не выдержав с яростью оборачиваюсь к нему. — У тебя есть претензии конкретно к стриптизёршам? Или ко мне в частности? Так и решай их со мной, а не шушукайся за спиной как дворовая сплетница. Давай, поведай страшную тайну: чем я тебе так не угодила?

— Да больно ты кому сдалась, — лишь пренебрежительно отмахиваются. — Не с тобой вообще разговариваю.

— Слушай, — озаряет меня. — А может это зависть? Сам ведь меня домогался или думаешь, я забыла? А теперь обида гложет, что обломалось? И правильно гложет. Я умею то, что ни одной твоей флегматичной девице с айкью ниже плинтуса и не снилось, — кивок на его курицу, которую в данный момент занимал лишь маникюр. — Думай об этом каждую ночь, родной. И фантазируй. Потому что фантазии — единственное, что тебе светит.

Мартынов слегка тушуется, но растерянность долго не длится. Он уже собирается что-то ответить, что-то явно нелицеприятное, но теперь сам Илья пересекает этот априори бессмысленный диалог, обнимая меня за талию, притягивая к себе.

— Ты хоть не буянь, — в макушку прилетает успокаивающий поцелуй. Нормально.

Роли поменялись. Кто кого теперь ещё удерживает? Обойдётесь. Ни на кого набрасывать я не стану. И ему не позволю.

— А что, только вам можно? Пошли, — решительно утягиваю Князева на кухню. Не сопротивляется и на том спасибо. Может потому что видит, что я на взводе. Ещё и поцеловать пытается, но не даюсь. Одному всё высказала. Второй на очереди. — Если не забыл, я и сама за себя умею постоять. Не надо набрасываться на каждого, у кого язык за зубами не держится. Махание кулаками ничего не решит. Я знала на что шла, когда устраивались в клуб. Как и лучше других знаю, какого о нас мнения. И знаешь, что? Мне плевать. Моё самоуважение не треснет по швам только потому что один болван захотел самоутвердиться, а другому это не понравилось.

В ответ озадаченно чешут за ухом.

— Правильно ли понимаю, что я сейчас ещё и виноватым оказался?

— Нет. Конечно, нет. Просто… — тяжко вздыхаю, разводя руками. — Просто ты знаешь его как облупленного. Так неужели ждал другого? Я в разы знаю Мартынова меньше и то ожидала чего-то подобного. И, признаться, удивлена, что остальные вели себя сегодня так… по-человечески.

Илья меняется в лице.

— Прости. За них. За всё. Их отношение — последствия моего поведения.

— Да нифига. Не льсти себе, — уж в этом меня не переубедят. — Свои мозги никто не отменял. Тот же Огурцов никогда не опускался до вашего уровня, а этот… просто жалкая пародия на мужчину.

— И всё равно прости. За то, что вёл себя как последний трус, боящийся оказаться осмеянным и решивший, что будет куда проще отыграться на тебе. Признайся я раньше, всё ведь могло сложиться по-другому.

Возможно. Никто этого уже не узнает, но искренность, с которой он говорит действительно подкупает.

— Почему последний? — интересуюсь как бы между прочим.

— Чего?

— Ну… почему именно последний трус? Почему, например, не предпоследний?

Или не третий с начала? — лёгкая улыбка трогает его губы с остаточной полосой от места, куда попал Гордеев. — Можно тоже сознаться? — спрашиваю, неуверенная, что вообще стоит про это упоминать.

— Нужно.

— Я боялась сегодняшнего вечера. Немного. Подсознательно ждала подвоха.

— Какого?

— Ну… Какого-то нехорошего. Что вдруг всё же всё это с твоей стороны обычный трюк. Не знаю, масштабный развод. В конце которого должно следовать эпичное прилюдное унижение.

Несколько следующих секунд меня задумчиво разглядывают в воцарившейся тишине.

— И за эти мысли тоже прости, — наконец, отвечают.

— Не надоело извиняться?

— Пока не простишь.

— Почти простила, но ты не останавливайся. Мне нравится чувствовать свою значимость.

Меня так лихо подхватывают и усаживают на прохладную поверхность кухонного гарнитура, что не успеваю опомниться, как уже прижимаюсь к нему вплотную, впиваясь в край столешницы.

— Всегда, принцесса, — обнимая за лицо ласково поглаживают большими пальцами мои щеки, от чего погружаюсь в приятную расслабляющую нирвану. И окончательно тону от последующего за этим мягкого поцелуя. — Всегда. Я давно на крючке.

— Насколько давно?

— Настолько, что сросся с ним как с родным.

— Если правильно помню, в садике ты вроде как хотел на мне жениться.

— До сих пор хочу. А ты уже тогда крутила носом и плакала, что никогда и ни за что.

— Да, — с вырвавшимся смешком киваю я. — Было такое.

— Чем же я был тебе так не мил?

— Ты таскал у меня булки с полдника.

— Вот негодяй.

— Так я их тоже любила вообще-то.

Забавно всё это. Забавно и грустно. Я очень плохо помню ранее детство, в том числе и родителей, но некоторые кадры стоят в памяти невероятно отчётливо, до малейшей детали. Включая тот случай.

Помню узкий бежевый коридор с разноцветными детскими шкафчиками. Помню, что было на них нарисовано. Помню, как пришедшая мама застегивала на мне куртку и вытирала горькие слёзы, пока я жаловалась на Илью и его «серьёзные намерения». Помню и то, что она тогда ответила: «вырастешь и сама решишь, за кого тебе выходить замуж. Не захочешь — никто тебя не заставит».

Казалось бы, что в этом моменте значительного? Яркого? Запоминающегося?

Важного? Но именно он, один из немногих, такой простой и домашний, живёт во мне столько лет и каждый раз отзывается в груди щемящей болью. Мамин голос, мамины руки, мамины духи…

Совсем другие руки касаются меня с той же заботой, отвлекая от готовой захлестнуть меланхолии. Не люблю её и стараюсь быстрее прогонять. Пострадать порой приятно, не спорю, с томным видом там у окошка, с какао или чисто под пледиком, но частое самосожаление прямым экспрессом обычно уводит на другую станцию под названием: «пожалейте меня, пожалуйста, я такая несчастная». А делать на этой станции нечего. Она априори ведёт в никуда.

Зато та дорога, что медленно, но неукоснительно уносит меня в новое и ещё только зарождающееся, а потому как никогда хрупкое возможное «завтра», мне… нравится. Я бы… рискнула пройтись по ней до конца.

Мы молча смотрим друг на друга, не проронив ни звука. А зачем? И так всё очевидно, зачем опошлять ненужным набором буковок? Не отдавая себе отчёта прижимаюсь к мужской ладони щекой и только что не мурлычу. В ответ наши лбы соприкасаются, а кончики носа в незримой поддержке ободряюще трутся друг об дружку.

На другом конце квартиры что-то происходит: слышим и повышенные голоса, и грохот, и топот, и скрип входной двери, но в данную секунду всё это незначительно и несущественно. Есть лишь наше особое мгновение…

Которое бесцеремонно нарушается Огурцовым.

— Оу, пардоньте, — стыдливо зажимает он глаза пятерней. Будто голыми застал. — Я только хотел сказать, что всех выпроводил. Мартынова отправил на такси домой протрезвляться.

— Слава богу, — облегчённо выпрямляюсь, отлипая от Ильи. — Пять лет его не видела и готова ещё столько же обходиться без этой рожи.

— А моей? — каверзно любопытствует Ваня.

— Твою готова потерпеть.

— Слыхал? — самодовольно поглядывает он на друга. — Моя пока котируется.

— Слыхал, — кивают ему. — Только смотри осторожней, заревную и придётся её подправить.

— Не надо. Я и так красивый… Ты не злись на Мартына, — это уже снова обращено ко мне. — Ему пить вообще нельзя. Пробку понюхает и уже невменько. Проспится, сам завтра приползёт с повинной.

— Обойдусь.

На это лишь неоднозначно пожимают плечами, как бы говоря: дело барское.

— Кстати, по поводу проспится, — на клоунской моське расплывается широченная улыбка в два ряда зубов. — Можно я у вас переночую? Мне отсюда ближе до работы ехать.

— А Аллу куда денешь?

— Так она уже тоже свинтила. Мы типа расстались. Наверное. Если сама не позвонит, тогда точно.

— Что так?

— Вы виноваты. Насмотрелась и давай на мозги капать: Илюша такой обходительный, Илюша вон как её за ручку нежно берёт, Илюша с неё пылинки сдувает. Это с намёком, что я валяющийся за холодильником прошлогодний сухарь. А мне надо оно слушать?

— Мило, — хмыкаю озадаченно. — Такие высокие у вас отношения.

— Умоляю. Я её неделю назад у бара подцепил. Всё ждал возможности отделаться, а то больно настырной оказалась. Уже и вещи ко мне перевозить намылилась. А вы молодцы, ребятки. Наконец-то, разродились. Я, по секрету, был уверен, что до этого ваще не дойдёт. Ни одна терпелка не выдержит столько сохнуть, как Князя по тебе клинило.

— О… — я, право, удивлена. — Так ты в курсе?

— Ясен красен. Кто, думаешь, помогал рисовать сопливые признания под окнами? — Огурец подвисает, замечая мою растерянность. Переводит взгляд на Князева. — А, она так и не в курсе? Сорян.

Вот сейчас конкретно затупливаю.

— Какие признания?

— Ну как какие? «Я тебя люблю», бла-бла-бла, все дела. Всё, как вы любите.

«Я тебя люблю»?

Под окнами?

И тут до меня доходит.