26. Смягчая углы

Катя

Так отвыкла засыпать в тишине…

Когда была еще нашей отцовская квартира, была своя комната, возможность включить себе аудиокнигу перед сном «чтоб не скучно было», и только потом, уже в общаге стало ясно, насколько расточительно я обращалась с такой потрясающей вещью, как умиротворяющая тишина. Потому что в общаге никогда не бывает тихо. Тусовки за тонкими картонными стенками, рокеры с четвертого этажа, которые слушают рок на такой громкости, что просыпается даже коменда на первом, вечные Оксанкины сериальчики по ночам…

Я отвыкла засыпать в тишине. И кажется — мой организм, вымотанный сексом и количеством стресса, вожделел её больше, чем чего-либо другого. Иначе как объяснить, что я вырубаюсь, как только голова моя касается подушки. А ведь хотела подожда-а-ать…

Сон цветной, яркий, бессмысленный. Абсолютно незапоминающийся. Удивительно радужный после дня, наполненного трешэм и переживаниями.

Когда посреди ночи я просыпаюсь — резко сажусь на широкой кровати — даже не сразу вспоминаю, где нахожусь.

Оказывается, даже ночная темнота в разных комнатах совершенно разная. Будто интуитивно ты можешь ощущать, насколько высокие за этой темнотой скрываются потолки и как далеко располагаются стены.

Осоловело вожу головой, прижимаю одну руку к бьющемуся громко-громко сердцу. Что-то случилось. Что-то меня напугало. Но что?

— Разбудил тебя? — из темноты ко мне шагает тень и падает на край кровати рядом. У темноты этой пряный и мужественный запах Ройховского парфюма, смешанный со свежим ночным уличным воздухом. Точно. Был какой-то скрип, вот я и подскочила, тревожная зайчиха.

Мою щеку задевает широкая мужская ладонь, и я инстинктивно ловлю её и прижимаюсь к ней по-детски. Такая уютная рука. Вот прямо на ней и засну-у-у…

— Катя, не спи, — он треплет меня за плечо, жалит холодными своими губами мои щеки, — слышишь, не спи. Мне нужно, чтобы ты проснулась.

— Где ты бы-ы-ыл, — зеваю я сонно, пытаясь выполнить его просьбу. Усилий трачу бешеное количество, но глаза удается разлепить всего на долю секунду, потом они склеиваются обратно.

Вопрос не случайный. Просто я даже с ужином его не дождалась. Он принес Снежке книги, сказал, что ему срочно нужно отъехать, и ушел, даже не обернувшись на меня. А я хотела, чтобы он ко мне оберну-у-улся…

— Холера, не спать, — снова теребит меня. На этот раз бесяче шебуршит своими пальцами под волосами на шее.

— Профессор, простите, но я сейчас не готова-а, — снова зеваю. Так отчаянно — он запросто мог мне голову в рот засунуть, как цирковой львице.

— К чему не готова, — удивленно откликается он.

— Ни к чему, — емко вздыхаю, снова пытаясь прикорнуть у него на груди, — ни к зачету, ни к пересдаче, ни к сексу. Но если можешь — обними меня покрепче. Ты теплы-ы-ый…

— Обниму, конечно, я тебя обниму, котенок, — шепчет он в клятвенной интонации, — только можешь это выпить? Сейчас!

Приоткрываю один глаз, наблюдаю какую-то белую фигню у моего носа. В темноте толком не видно.

Ловлю её губами, ощущаю, как упруго пружинит под зубами какая-то капсула.

— Запей, — снова под нос, для пущей замечаемости Ройх подсовывает мне стакан. С водой. С теплой.

— Все? — сонно бормочу и снова падаю на него. — Ты отравил меня, теперь можешь дать мне умереть в твоих объятиях?

Интересно, то, как крепко он меня сжимает после этих слов — это мне снится? Или все-таки нет?

Нет. Не снится.

Я просыпаюсь, и не сразу понимаю, что это за такое тесное, стискивает меня так крепко. Оказывается — руки Ройха. Ни разу не расслабленные, жесткие, напряженные, и сам он — не спит, в полудреме, и вздрагивает, стоит мне только приподнять голову.

— Ты не спал? — я встревожено касаюсь его лба. Хотя это, наверное, глупо, какая может быть бессонница при температуре?

Нет… Кожа его прохладная, гладкая, и за неимением причин придраться я сползаю костяшками пальцев на наждачную его скулу. Трусь и тащусь.

— Ох, холера, — он тихо вздыхает и подается вперед, наваливаясь на меня всей своей массой.

— Что? — хохочу, с удовольствием гнусь к нему навстречу. — Юлий Владимирович, вы еще трахаться не затрахались?

Дурацкая шутка, но сейчас меня переполняет какое-то совершенно безудержное веселье. И хочется нести чушь, трогать его спину, смеяться и подставлять шею этим хищным губам.

— Этого ты не дождешься, — мурлычет он голодно и требовательно толкается своим бедром между моих.

Мы сливаемся воедино почти без прелюдий, просто потому что в них нет необходимости. Я и правда больше всего хочу ощутить его в себе, позволить новой волне бескрайнего наслаждения уложить меня на лопатки.

…И чтоб он двигался медленно.

…И чтобы я корчилась в сладчайшей из всех агоний.

…И чтоб это не прекращалось никогда.

…И чтоб реальный мир не смел стучать в наши двери…

Увы.

Моим мечтам не суждено сбыться даже по причинам моей же собственной несдержанности. Я просто не способна оттягивать свой оргазм до бесконечности. Я взрываюсь, бьюсь в заслуженном финальном припадке и растекаюсь, ощущая себя одним только мокрым пятном на прохладной сатиновой простыне.

— Как же с тобой хорошо, — Юл все еще на мне, полухрипит, полувздыхает, и вслед за его губами тянется жаркий след, — котенок ты мой. Не хочу даже из постели тебя выпускать, слышишь?

Слышу. Чувствую. Как мелко и сладко пульсирует мужская плоть во мне в долгой его разрядке.

— Кто-то сегодня на охоту собирался, — хихикаю я, хотя на самом деле — мне не хватает дыхания! Такое ощущение, что это утро я начинала c кросса.

— Ты хочешь схалтурить? — Юл фыркает мне в ухо и легко-легко кусает в плечо. — Хочешь сбежать от меня, холера?

— Ну, конечно! — я начинаю ерзать и пытаться высвободиться. — К твоему сведению, по количеству секса до конца следующего месяца план выполнила, между прочим.

— Какая чушь, — Юл ухмыляется и качает головой, — как ты можешь говорить о перевыполненном плане, если он у тебя даже не утвержденный.

— И кто же мне его утверждать должен? — спрашиваю, почти заранее зная ответ.

— Я, холера. Только я. Если ты, конечно, еще жить хочешь.

— Хочу, — я дотягиваюсь губами до колючего подбородка и из чувства кипучей вредности его кусаю, — долго и счастливо, к вашему сведению, Юлий Владимирович. Пустите в душ, а то умру от обезвоживания.

— И все-таки ты халтуришь, — его голос звучит так, будто он обвиняет меня в измене целой стране, — но так и быть, иди.

— Я одна пойду, — пользуясь удачным моментом — я отползаю на край кровати подальше, — с вами совершенно не до мытья, профессор. А мне надо маску для волос сделать.

Вот теперь и взгляд его становится таким трагичным, будто я не только страну предала, но и лично ему в грудь кинжал вонзила.

— Иди, — с бесконечной скорбью в голосе откликается Ройх, — иди и не тревожься. Я сохраню тебя в памяти такой, какой ты была до того, как решила, что твой удел — воздержание.

Вообще-то я могла бы вернуть ему эту подачу. Я и хотела. Но как раз именно в эту минуту я встала на ноги и…

Ох.

Мир вдруг стал слишком жарким, душным, липким. И как-то резко закружился. Будто земля под моими ногами решила, что вертится слишком медленно.

Меня шатнуло, но я успела удержаться за железную спинку кровати. Стиснула холодную сталь мгновенно вспотевшими пальцами, ощутила соль на языке.

— Котенок? Все нормально?

У встревоженного Ройха пальцы оказываются даже чересчур сильными. Но это кстати — легкая боль оказывается чем-то сродни нашатыря. А когда тебе становится чуточку менее хреново — уже можно жить.

Он за спиной. Достаточно близко, чтобы я позволила себе уронить спину на его грудь, а голову на плечо. И умирающим тоном простонать.

— Кажется, я буду с вами судиться, Юлий Владимирович. Я из-за вас не выспалась!

Впервые за утро шутка пропадает впустую, остается неотвеченной. Ройх озабоченно меня обнимает.

— Давай-ка все-таки я тебе помогу с душем.

— Поможешь? — скептично откликаюсь. — Это так называется?

Пиу, пиу — мои выстрелы раз за разом мажут мимо цели. Ройх без лишних слов обнимает меня за плечи и осторожно увлекает в ванную.

И…

Помогает, да.

Пока я, ощущая какую-то неприятную ватность в теле, стою и подставляю лицо тугим водным струям, его ладони скользят по моему телу и размазывают пахнущий мятой гель для душа.

— Ты ведь хотел меня облапать, да? В этом было дело? — ворчать ворчу, но даже не пытаюсь препятствовать. Я сейчас как та шоколадка, которую сжимают горячие человеческие пальчики. Таю, и это оказывается бесконечно приятно!

— Хотел, конечно, — фыркает Юл мне на ухо и с ощутимым удовольствием стискивает загребущей своей ладонью правую мою грудь, — а ты так кстати позеленела! Умница. Сразу видно, что тебе нравится меня баловать.

Ехидно фыркаю, выражая весь скепсис по отношению к этому заявлению, а душу тем временем сводит сладкая судорога.

На самом деле… Мне… Еще как нравится его баловать…

Жаль только, уже воскресенье. И часы тают так быстро, как мелкий белый песок, сквозь пальцы утекают.

Завтра уже так близко. Проклятое завтра, мы с ним сполна огребем неприятностей, Анька ведь наверняка исполнила свою угрозу и дослала свою запись до ректора.

Удивительно действует на меня мысль о стерве-бывшей подружке. Горячий, острый рвотный позыв так сильно скручивает внутренности — только в последний момент умудряюсь его удержать, выпрыгнуть из душевой и успеть склонится над унитазом.

Ох, блин…

Кажется, кто-то вчера переел жирного мяса. Мне так не казалось, но организм не обманешь. Для него это была явная перегрузка. И блин. Хороша я со стороны-то — голышом, на коленях у “белого друга”.

— Все? — тихий, терпкий и все такой же встревоженный голос Ройха касается моих ушей, и его пальцы тоже. Собирают в хвост мои мокрые, лезующие куда не надо волосы, придерживают их почти у затылка.

— Я… — хотела сказать, что да — все, но второй акт моего тошнотного спектакля решил все-таки состояться.

Только когда в желудке не остается вообще ничего со вчерашнего ужина — мне и удается справиться с дурнотой. Но еще секунд пятнадцать я выжидаю, дышу ртом, подавляя остаточные позывы.

Эх.

— Извини, — шепчу измученно, заползая обратно под душ, который, разумеется, все это время коварно тратил воду, — не знаю, что это. Несварение какое-то. Только Снежке не говори. Она расстроится — она вчера столько готовила. И как я буду с ней говорить, когда вы на свою охоту уйдете?

— Не волнуйся, котенок, — Ройх вздыхает так искренне, так тепло, что его беспокойство обволакивает меня почти как теплое одеялко, — ничего я Снежке не скажу. И охоту мы сдвинем на следующий раз, я думаю. Оставить тебя в таком состоянии я сейчас не смогу.

Конечно, я была против. Чтобы из-за меня рушились мужские планы? Да меня же муж Снежки наверняка сожрет! Ну, а если не сожрет — то весь вечер не будет со мной разговаривать. И смотреть волком.

И…

— Ну и крестоцветное с той охотой, — глубокомысленно изрекает Максим, когда Юл довольно непреклонно извещает его об изменениях в планах, — постреляем за домом по бутылкам. Можем прикинуть, из какого окна будет удобней стрелять по женихам Агнессы Максимовны.

— А не рано ты об этом задумываешься? — хмыкает Юл насмешливо, с явным облегчением. Кажется, он ожидал от приятеля большей настойчивости.

— Знаешь что? — Максим наводит на Юла сложенные пистолетиком пальцы. — Будет у тебя по дому бегать твоя мелкая принцесса, ты, я думаю, и до восьми лет ждать не будешь. Все зоны поражения разведаешь еще в три годика. Они ведь и из песочницы мужа привести могут. Чтоб ты знал!

— Можно подумать, ты об этом много знаешь, — насмешливо роняет Снежка.

Выражение лица Максима несколько усложняется, но глаза все еще остаются такими же веселыми и бодрыми.

— Много. Ты мне постоянно об этом рассказывала. Я все запомнил.

— А, ну-да, ну-да, — Снежка, как раз сейчас рисующая кремом розочки на кексах, насмешливо кивает, — прости, дорогой, это как-то ускользнуло из моей памяти.

— Ускользнуло? — Максим разворачивается к Снежке и берет её в прицел своего прищура. — А может, это было твое чистосердечное признание, женщина? Ты что-то утаила от меня о моей дочери?

— Эй, — Снежка сгребает в горсть сахарную пудру из ближайшей миски, и нахально швыряет её сладким облачком прямо в нос мужу, — я тебе говорила. Кто забывает выключить зануду-юриста на этой кухне, остается без завтрака.

Смотреть на них и не смеяться просто нереально.

Правда мне довольно быстро снова мутнеет, и я под предлогом мытья рук ускользаю в ванную, смотрю на воду, размышляю о вечном.

Быть или не быть? Будет тошнить или не будет тошнить?

Юл, конечно же, не отстает от меня, останавливается в дверях, смотрит как надзиратель за заключенной.

— А что Снежка имела в виду, когда говорила, что Максим не знает про женихов из песочницы?

Юл отвечает не сразу. Видимо, раздумывает, не слишком ли личная эта информация, чтобы делиться ею со мной. Ну и правда, кто я? Его студентка, его любовница…

— Макс встретил Снежку, когда Аське было шесть.

— Но он же говорил… У Аси его отчество. Он удочерил, что ли?

— Нет, — Юл пожимает плечами, — Аська — дочь Макса. Он экспертизу делал. Просто ты учти. Он долго вел кобелиный образ жизни. В постель тащил все что движется. Жениться — не собирался даже.

— Так почему же… Изменил планы со Снежком?

— Это долгая и очень интересная история. Которую я расскажу тебе когда-нибудь потом, холера.

Ну что за дела? Кто так вообще рассказ заканчивает?

— А может, сейчас?

Юл бросает косой взгляд на стену, соседствующую с кухней и покачивает головой.

— Нет, котенок. Не сейчас. А то Вознесенский услышит и обвинит меня в распускании сплетен.

— И обвиню, — утверждающе подвывает вездесущий хозяин дома — будто все это время у стены со стаканом подслушивал.

— И что? Обвинит и что еще? Засудит за клевету его доброго имени неужто? — смеюсь, но сомневаюсь вслух.

— Засужу-засужу, — снова гудит из-за стены, — всех засужу. А потом брошу работу и уеду на Мальдивы.

— Прости, Катерина, — разводит руками Юлий, — я не могу себе позволить оставить Москву без такого крутого специалиста по семейному праву.

Хм. Интересно… А как же познакомились декан строительного факультета и специалист по семейному праву?

Впрочем, у меня есть другая, более актуальная просьба. И тщательно вытерев руки, я подхожу к Юлу и берусь за пуговицу на вороте его светлого поло.

— Можно я тебя попрошу? Важное!

Коротко кивает, а глаза смеются. Кажется, «важное», по его мнению, у меня просто еще не выросло.

— Ты не мог бы… — заминаюсь, — когда мы одни…

— Там завтрак стынет, — мягко поторапливает меня Юл, — и вот-вот на глазах у ребенка случится непристойное действо. Может, все-таки…

— Не называй меня Катериной, — выпаливаю отчаянно.

Блин, ругаться с ним было гораздо проще, чем что-то личное просить.

— М? — его такие откровенные, такие насмешливые брови салютуют моим глупостям с собранного в удивленных складках лба. — Как же тебя называть прикажешь?

— Катя, Катенька, Катюша, Катена, Катюха, — подсказываю, не сдаваясь, — ну или холерой называй. Я не против. Тем более, что ты просишь называть тебя Юлом. И не на вы. Тебе ведь тоже… Не должно быть сложно…

Говорю и бодаю лбом его плечо. Не могу видеть это его лицо, на котором с каждой секундой все ярче зацветает скепсис

Фраза «боже, я связался с малолетней идиоткой» выведена на лоб и беззвучно помигивает…

— Просто Катериной меня отец звал, — мрачно бурчу я, делая вид, что переплетение нитей футболочной ткани — это ужасно интересное зрелище, — когда что-то случалось. Ему жаловались на меня на собрании. Или братец мой херню какую на меня вешал. Да и сама я частенько пакостила, что уж там. Чтоб уж если драли, то не просто так. Но до сих пор в голове как эхо от «Катерины». Я как будто слышу, как он ремень расстегивает.

Чего я совсем не ожидаю, так это того, что руки Юла так сильно стиснутся вокруг меня, что затрещат ребра. Я ожидаю какой-то реакции, слов, объяснений, но вместо этого получаю только клятву.

— Тебя больше никто и пальцем не тронет, слышишь?

— Слышу, слышу, — тоном зайца из известного мультика откликаюсь я, — все слышу. И что ты просьбу мою не пообещал выполнить, тоже слышу.

— Эй, а расписку тебе под подпись дать не надо? — Юл ловит кончик моего хвоста на спине и чуть дергает за него, дурачась.

— Давай, — феерично наглею, — и когда ты будешь забываться, я буду тебе расписочку под нос пихать.