27. Откровенное и неприятное
Как бы я ни хотела… Как бы я ни цеплялась и старалась фокусироваться на происходящем…
Воскресенье заканчивается.
Проходит бесследно, оставляя в памяти только стопку мелких ярких моментов, как фотографии мгновенной проявки, яркие, красочные и такие же бесценные.
На одной из этих несуществующих фоток — огромное блюдо сладких пирожков. Я их лепила и пекла под руководством Снежки — ей ужасно хотелось доказать Юлу, что из неё учитель не хуже.
На другой фотке — разлетающиеся вдребезги бутылки на заднем дворе Вознесенских. Мужчинам очень уж хотелось спустить пар, и они вытащили ружья и ящик пустых еще ни о чем не подозревающих сосудов для вина. И мне тоже дали подержать. И пострелять. Правда…
Конечно, это для Ройха был такой удачный момент, чтобы постоять рядом, и под предлогом мастер-класса по стрельбе — меня потискать. И… молодец он, что не упустил возможность. Сама не знаю, как я, вся ватная от его близости, от горячего дыхания у самого уха умудрилась нормально на спусковой крючок нажать.
Но…
Это было…
И кончилось.
И вот пожалуйста, я уже обнимаюсь со Снежкой, а она щедро целует меня в обе щеки.
— Записала мой телефон? Молодец. Звони мне обязательно. Даже если ты прозреешь и бросишь этого озабоченного типа — все равно звони.
Вижу, как за плечом жены насмешливо покачивает головой Максим. В отличие от Снежки — он знает, где я работаю, это я успела понять по паре очень скользящих оговорок.
Скажет? Или нет?
Хочу ли я знать, какое мнение будет обо мне у Снежки, когда она узнает, что на её кухне начиняла кружочки из теста грушей с камамбером стритизерша из дешевой забегаловки?
Совсем не та, кто годится в подруги жене крутого адвоката.
Вот так и получается, что я её ввела в заблуждение. Снежка — романтичная фея, к которой не липнет грязь, считает меня стоящим человеком. Но я ума не приложу, как могла бы ей признаться. Не было для этого ни подходящей ситуации, ни безопасной формы.
Интересно, а как героиня Джулии Робертс в Красотке потом общалась с женами друзей своего мужа? И сколько вообще протянул их брак, если она все время себя чувствовала не дотягивающей?
— Катя, — слышу оклик Юла и выбрасываю из головы весь лишний хлам. У меня впереди — обратный путь в Москву. И все это время, пока я не вылезу из его машины у общаги, Юлий Владимирович Ройх будет для меня Юлом. На этом действительно стоит сосредоточиться!
В машине я первым делом лезу к его магнитоле. Вытягиваю его флешку, втыкаю свою, все-таки откопанную в недрах сумки.
— Это что еще за борзота? — Юл ловит меня за руку и щиплет за запястье. — Тебе кто разрешал музыку ставить?
— А что, нельзя? — наивно хлопаю ресницами, изображая из себя неискушенную девочку. — Совсем-совсем нельзя? А если я скажу, ну пожалуйста, Ю-у-ул.
— Ну все-все, — он встряхивает головой смеясь, — ставь свою Бритни Спирс или что там у тебя? Надеюсь, не полный комплект песен диснеевских принцесс?
— Отпусти-и-и-и и забудь… — дурачась напеваю, на что Юл закатывает глаза и зажимает барабанную перепонку ближайшего ко мне уха.
— Катюша, — терпеливым тоном проповедника произносит он, — тебе никто не говорил, что пение не твоя сильная сторона?
— Да, танцевать я точно умею лучше, — фыркаю и с удовольствием замечаю, как на лице моего собеседника проступает такое вкусное чувство согласия.
— Это однозначно, — произносит он вполголоса и машет в окно подошедшему Максиму, — да уезжаем мы, уезжаем!
— Ну и хорошо, — смеется в ответ Вознесенский, — потому что еще пару дней — и кровать в гостевой точно менять придется.
— Далась ему эта кровать, — ворчит Юл и разворачивается назад, чтобы аккуратно вывести машину из уже открытых ворот.
— Может, она ему от дедушки досталась. И он не хочет её потерять.
Юл бросает на меня короткий веселый взгляд.
— Тогда почему он поставил её в гостевой спальне, а не в своей?
— Понимал, что сам ухайдокает гораздо быстрее?
Он буквально давится смехом. Короткий задавленный приступ, ну точно, мы еще смутно помним, что по роли — строгий злющий профессор, а не вот этот обаятельный, щедрый на тепло и смех мужчина.
Смотрю на него, и где-то в груди, что-то тревожно щемит.
Потому что…
Давно уже не было так хорошо.
Давно уже я не могла просто так взять и забить на реальность и уехать из города, выключить телефон и не включать его больше суток. Потому что я…
— И почему мне кажется, что ты сейчас отчаянно не хочешь задавать вопрос, что мы будем делать дальше?
Юл огорошивает меня этим вопросом внезапно, будто на лету подрезая подметки моим мыслям. И я, будто пойманная с поличным, утыкаюсь в свои колени, комкая пальцами подол еще одной конфискованной Ройховской футболки. Правда на этот раз я смогла отбрехаться, что это все ради роскошного принта — одной из последних ролей старины Киану, в которой он был роскошен и брутален.
Мне почти влетело за комментарий о той брутальности…
— Ох, холера, — Юл цокает языком, не отвлекаясь от дороги, — ты не стеснялась воевать со мной полтора года, а один простенький вопрос о перспективе наших отношений задать тебе неловко?
— А они у нас есть? Отношения?
Боже, боже, боже! Ну вот зачем ты меня дернул за язык? Можно подумать, мне прям очень хочется услышать два волшебных слова: “Разумеется, нет!”
Он молчит минуты три — целую чертовую бесконечность, за которую я успеваю изойти на мыло.
Строго говоря — лично мне это не особо и сложно.
Удивительный он оказывается — первый романтический опыт. Оказывается, я могу себя накрутить за считанные секунды.
Эх.
Мама как-то говорила, что разговоры, обозначающие границы отношений, мужчин могут испугать. Кажется, у неё даже был опыт такого… Испуганного. Она говорила — нужно держаться за синицу в руках.
Но о какой синице можно вести речь, если в моих мыслях только вот этот озабоченный журавль, который… Молчит. Молчит. И фыркает! Громко так. Бесстыже.
— Иногда я поражаюсь, насколько могут быть безголовыми умные девочки. А потом вспоминаю, сколько тебе лет. И прекращаю поражаться.
— А при чем тут “сколько мне лет”? — я спешу набычиться. Потому что ответ дан обтекаемый, но… Не отрицательный.
— При том, что я ведь тебе все уже сказал, Катя, — Юл покачивает головой, — сказал, чего от тебя хочу. И чем готов рискнуть.
— Ну… Это ведь было вчера… — бормочу я.
— И что?
— Ну…
У меня не хватает нахальства, чтобы объяснить ему витающие в моей голове предположения. Потому что… Впервые за два года я на самом деле не хочу произносить ни единого слова, чтобы его задеть. Потому что мне нравится, как он со мной говорит, как на меня смотрит. И я готова купаться в этом столько времени, сколько возможно.
А скажу — и…
— Ты решила, что я тебе лапшу на уши вешаю? Чтобы уболтать на эти наши с тобой секс-выходные?
Вот тут уже мне приходится вспомнить, с кем я имею дело. Да, определенно Ройх — не придурок Костров, которого посылать нужно двенадцать раз и все — строго матерно. Ройх догадывается до всего сам. И сам все озвучивает. И замолкает, недовольно поджав губы.
— Не сердись, пожалуйста, — я осторожно касаюсь той его ладони, что лежит на рычаге переключения передач, — ты ведь… уже прогонял меня недавно.
Он так характерно морщится, как от зубной боли.
— Прогонял, — повторяю упрямо, — я просто… Не могла до конца поверить, что ты всерьез. Всерьез хочешь всего, что говорил…
Боже, спасибо, что мы еще на проселочной дороге и даже близко не на Москвовском шоссе. Иначе черта с два мы с такой стремительностью бы смогли затормозить. Юл разворачивается ко мне с такой убийственной миной — нельзя не подумать о завещании.
— Мы. С тобой. В отношениях! — чеканит он, глядя мне в глаза. — И даже не сомневайся, что я хочу увозить тебя к себе из университета. Ломать руки, которые потянутся к твоей заднице. И отрывать тебе голову, если ты еще раз вздумаешь ею перед кем-нибудь повертеть. Тебе ясно? Ты все запомнила? Или мне помедленнее повторить, чтобы ты записала?
От такой наглости я сначала задерживаю ответ, чтобы он получился достойным заданного вопроса, а потом…
А потом бездарно сливаюсь, просто выскакиваю из машины, чтобы долететь до ближайшего кустика на обочине и согнуться под ним.
Блин. А я-то думала все. Отошло. Но нет. Езда, покачивание, вонючая елочка в машине…
История "расстанься с дневным пайком" пошла на второй круг.
Надоело ужасно…
Но это уже пугает. Я уже и не помню, когда мне было настолько плохо да еще и так долго.
Чувствую себя полностью опустошенной, во рту — уже опостылевший за сутки привкус желчи, но все еще стою, наклонившись чуть-чуть вперед и тяжело дышу.
Это может казаться иллюзией, что во мне ничего уже нет. С утра было пару раз, когда рвало даже водой…
Юл подходит ко мне сзади, опускает руки на бедра, будто думая, что я могу потерять равновесие и лбом вперед нырнуть в канаву на обочине. Что ж… Если вчера я бы возмутилась таким подозрениям, сейчас — и сама их не исключаю.
— Может, выкинем твою вонючку-елочку? — спрашиваю измученно. — Меня прям с начала с неё замутило.
— Выкинем, — ровно кивает Юл, — и салон проветрим. Тебе стоило сказать мне сразу.
— Извини, — выдыхаю бессильно, пытаясь справиться с накатившей дурнотой, — я думала, что все, отлегло, после обеда вроде даже слабости не было. А тут села в машину и…
— Не извиняйся, — его голос звучит неожиданно тихо. Сочувственно. Как утром.
— Со мной явно что-то не так, — я наконец позволяю себе выпрямиться, но возвращаться в машину не спешу, — меня никогда целый день не тошнило. Завтра ко врачу схожу, пожалуй.
— Не думаю, что все настолько серьезно, как тебе сейчас кажется, — в голосе Юла начинают звучать какие-то очень странные нотки.
И я оборачиваюсь к нему, чтобы понять их лучше, вглядываюсь в серьезное сосредоточенное лицо. Он выглядит обеспокоенным, но и как будто… виноватым?
Поднимаю брови, требуя пояснений.
— Ко врачу тебе, конечно же, стоит сходить. Но я сомневаюсь, что у тебя отравление. Скорее, побочка вылезла, — он говорит неохотно, будто бы даже через силу.
— Побочка? — повторяю удивленно, — отчего побочка?
Спрашиваю, а потом… Как пыльным мешком по башке резко в голове прорисовывается ночная сцена.
Юл, выныривающий из темноты. Белая таблетка, тающая на языке. Теплая вода…
Я думала, мне приснилось…
Я после до пяти утра видела вариации этой сцены в разной степени обкуренности и озабоченности. В одной из её вариаций капсула была синего цвета, а Юл был в черном кожаном плаще до самых пяток. И… Кажется, на голое тело…
— Что это была за таблетка? — спрашиваю у не обнадеживающе мрачно молчащего мужчины. — Чем ты меня накачал?
— Господи, ну причем тут сразу накачал? — он морщится и покачивает головой. — Ничего особенного. Это был Гинепристон. Только он и ничего больше.
— Гине… что? — переспрашиваю непонимающе. Честно говоря, название лекарства не говорит мне вообще ничего. Впрочем, я вообще в них не особенно сильна. Даже мамины препараты для терапии плохо запоминаю, а про них мне гораздо чаще напоминают.
— Забавно, что ты тоже о нем не знаешь, — Ройх впервые на моей памяти прячет от меня глаза, — хотя в женском общежитии живешь, должна бы…
— Ты можешь просто сказать, что это была за дрянь? — шиплю недовольно.
— Препарат экстренной контрацепции, — сухо произносит Ройх, в кои-то веки глядя на меня прямо, — надеюсь, это для тебя достаточно понятное объяснение?
Смотрю на него в упор, смотрю, смотрю, смотрю…
Господи, ну пусть он скажет, что пошутил… Ну, пожалуйста!
Он…
…не говорит.