Часть 9. Невидимая часть айсберга

«Главный враг знания не невежество, а иллюзия знания»

Стивен Хокинг

«Архивны юноши толпою На Таню чопорно глядят…»

Мог ли предвидеть Александр Сергеевич, что по прошествии каких-то двухсот лет ни одного юноши в архиве будет не найти? Во всём здании мужской пол представлял только серый в полоску кот, презрительно щурившийся на меня из большого кресла. Ну, ещё Кузнецов, но он пришёл со мной и, надеюсь, со мной уйдёт.

Дама, которая в начале одиннадцатого отомкнула архивные двери, строго на нас посмотрела и для начала сообщила, что без разрешительного письма дальше стойки регистрации нас не пустят. Я положила перед ней документ, переданный мне Козлятниковым. Дама посмотрела на документ с отвращением, прицепила на лацкан коричневого жакета табличку с именем «Жанна Петровна» и взяла письмо. Прочла, поджала губы и ушла куда-то внутрь здания. Через открывшуюся дверь мы успели только заметить краешек расписного потолка в следующей комнате.

– Как ты думаешь, пошлют нас? – поинтересовался Сергей.

– Не должны бы. Письмо из высоких церковных инстанций, послать не могут. Но доступ затруднить – это святое.

– Ну, поглядим…

Десять минут. Пятнадцать. Двадцать пять.

Наконец дверь распахнулась, снова показав кусочек росписи, и Жанна Петровна выплыла к нам.

– Наденьте бахилы и проходите в читальный зал, – сказала она.

– Бахилы? – спросила я.

К этому я не была готова, но Кузнецов оказался настоящим скаутом, готовым ко всему. Не поведя бровью, он достал из небольшой сумки, висевшей у него на плече на длинном ремне, два пакетика, и протянул один из них мне.

– Ну ты крут, – шепнула я ему.

Глаза его довольно блеснули.

Самое грустное, что всё оказалось зря.

Зря Адам Егорович напрягал свои знакомства и добывал письмо, напрасно гонял ко мне Дылду, чтобы письмо это привезти. Даже наша с Сергеем запасливость, благодаря которой он принёс с собой бахилы, а я – тонкие хлопковые перчатки, и она оказалась совершенно бессмысленной.

Документов, посвящённых Савве Ивановичу Чевакинскому, архитектору, помещику тверской губернии, было довольно много. Переписка по поводу его тяжбы со священником выдропужской церкви, отчёты в императорскую комиссию, высочайшие указы, церковное разрешение на перезахоронение самого Саввы Ивановича и его супруги… Но вот ничего, что можно было бы, пусть и с натяжкой, отнести к категории «проект» или, как говорил отец Павел, «дневники» – ничего такого мы не нашли.

– Н-да, – сказала я, стягивая с рук перчатки. – Графов Монте-Кристо из нас не вышло. Придется переквалифицироваться в дворники.

– Это откуда? – хмыкнул Кузнецов.

– «Золотой телёнок», не помнишь, что ли? Ладно, давай поблагодарим Жанну Петровну и пойдём съедим что-нибудь. Авось будет не так обидно.

– Других источников у нас нет?

– Во всяком случае, я ничего больше придумать не могу. Так что господину С. придётся обойтись без подмосковного особняка в стиле елизаветинского барокко. Кстати, ты обещал рассказать, зачем ему на самом деле так невыносимо понадобился последний проект Чевакинского?

– Обещал?

– Совершенно определённо.

– Ладно, расскажу. Мы ж после обеда в Выдропужск поедем? Вот по дороге… Только ты имей в виду, правда от выдумки сильно отстаёт по красоте и стройности.

– Это естественно. Правда имеет право быть корявой, её ж никто не подгонял под стандарт красоты, – пожала я плечами.

Обещанный дождь начался как раз тогда, когда мы допили кофе. Кузнецов посмотрел в окно и сказал:

– Пожалуй, надо переобуться, это надолго. И утеплиться заодно.

Надо так надо, кто ж против? Сменила кроссовки на высокие ботинки, надела джемпер и ветровку, подумала, и взяла ещё и платок. Не на голову повязать, так на шею, всяко пригодится. Не люблю я эту вот смену погоды, вечно промахиваюсь с одеждой и потом долго хожу простуженная.

– Ну что, начнём с Выдропужска? Или в Вёшки попробуем проехать? – спросил Сергей, заводя машину.

– Давай в Вёшки. Ещё пара часов такого дождя, и через лужу мы не переберёмся.

Знакомая дорога – слева поле, справа лес, через километр картинка меняется и лес оказывается справа, а поле слева. Сегодня под дождём, под серым небом в низких тучах, всё казалось другим, словно отражение в запылённом зеркале.

– Ну что, рассказать тебе про господина С.? – Кузнецов слегка сбросил скорость и аккуратно объехал очередную колдобину.

– Рассказывай, а то я как-то уже волнуюсь. Может, он запрещённые магические практики собирался применять.

– Нет, всё куда проще и, на мой взгляд, глупее. Но коллекционеры – особая порода людей, нам с тобой их не понять. Надо полагать, историю с внебрачным сыном-архитектором вы сразу раскусили?

– Очень уж она выглядела… словно из мыльного сериала., – я поморщилась. – Сироп разве что не капал. Но Балаян проверил на всякий случай, и выяснил, разумеется, что и сына там никакого не было, только дочери, живущие в Англии и не слишком интересующиеся отцовскими закидонами.

– Всё верно. Дело в том, что наш господин С. – коллекционер, как я уже сказал. Но с некоторой придурью. Он собирает предметы, к которым можно отнести определение «последний» или «предсмертный». Последняя написанная картина, предсмертное письмо, вот как-то так.

– Несколько некрофильское увлечение.

– Ты права. С другой стороны, тихое и мирное, никого не обижает, ничего ни у кого не отбирает. Так что, я считаю, пусть себе.

– Пусть. Но похоже, без последнего проекта Саввы Чевакинского ему придётся обойтись. А с чего вообще ему взбрело в голову именно этим архитектором заинтересоваться?

Кузнецов поморщился.

– Кто-то напел, что, якобы, выплыли на поверхность какие-то новые документы этой эпохи, и среди них несколько страниц из дневника Чевакинского с рисунками. Ну все же грамотные, все сразу представляют себе записки Леонардо! Вот он и возбудился… А, вот и наш поворот!

Лужа нас ждала.

Водитель скомандовал мне вылезать и отправился промерять глубину. Я не стала наблюдать за процессом, завязала платок потуже, продралась сквозь кусты на обочине и пошли по дороге вперёд. Джинсы, конечно, намокли, но пройтись по опушке леса и подышать влажной листвой всё равно было приятно.

Отважный лужепроходец нагнал меня метров через пятьсот. Перегнулся через пассажирское сиденье, открыл дверцу и спросил:

– Дальше пойдёшь или поедешь?

Я забралась в машину.

Как и в прошлый раз, чёрный пёс с рыжими бровями лежал на крыльце. Когда машина затормозила возле ограды, он вскочил и неистово залаял, но мне показалось, что злобы в этом лае не было.

– Радуется, – подтвердил мою мысль Кузнецов. – Пойдём-ка поскорее, что-то мне тревожно.

Пёс действительно радовался. Более того, когда мы вошли в калитку, запертую только на крючок, он бросился нам навстречу, ухватил аккуратно зубами за полу кузнецовской куртки и потащил его к дому.

– Спокойно, Черныш, мы уже идём, – Сергей поднялся на крыльцо и открыл дверь.

Да, похоже, не зря беспокоился Черныш, не зря Кузнецов заторопился: отец Павел лежал в кухне на широкой скамье. Глаза его были закрыты, руки сложены на груди, и я мысленно охнула: неужели опоздали? Сергей опустился на колени, взял старика за запястье и пощупал пульс.

– Слабый очень. Надо его отсюда вывозить и к врачу.

Он вытащил телефон и вышел на крыльцо. В этот момент старик открыл глаза и посмотрел на меня.

– Пора мне, – сказал он. – Хорошо, что ты приехала, деточка, я только тебя и ждал. Возьми у меня под подушкой конверт. Возьми, возьми, я сказал! – повторил он строго, когда я помедлила.

Повинуясь окрику, я осторожно вытащила конверт.

Потрёпанный, странного формата – и не А4, и не обычный, маленький. Бумага когда-то была крремовой, но цвет сохранился только под клапаном.

– Это то, что хранилось в семье со времен моего прапрадеда и прадеда, – тихо проговорил отец Павел. – Прапрадед, Василий Никифорович, был сыном того самого священника отца Никифора Афанасьева, что ссорился с Чевакинским. Василий как раз начал служить в Выдропужском храме в тысячу семьсот семьдесят девятом, в последний год жизни Саввы Ивановича. И тот, уезжая в Санкт-Петербург по высочайшему повелению, Василию Афанасьевичу оставил несколько страниц своих записок, – он перевёл дух и договорил. – Страницы эти там вложены, внутри. Это тебе.

И опять закрыл глаза.

Молча я убрала конверт в сумку и поднялась. Неужели всё кончилось, вот так и умрёт этот потрясающий человек? Пёс тихо подполз к лавке и облизал хозяину лицо. Отец Павел приоткрыл глаза и слабо улыбнулся.

– Не отвёл я тебя к Игнатию, Черныш, ты уж прости. Ну, сам добежишь…

– Никто никуда не побежит, – решительно перебил его Кузнецов, вернувшийся с улицы. – Нужно срочно к врачу.

В его руке всё ещё был зажат телефон, а глаза сверкали, словно он – победитель.

– Поясни, – попросила я. – Я не рискну везти его в машине.

– Через двадцать минут будет вертолёт. Через сорок – отца Павла посмотрит доктор Каледин, самый потрясающий диагност, которого я знаю.

– Где??? В Торжке?

Кузнецов от меня отмахнулся.

– Тут сравнительно недалеко отличная клиника. Закрытая, частная, но я договорился. Так что всё будет сделано как надо, а Черныша к отцу Игнатию мы отвезём.

– Так, стоп! Если ты человека отправляешь в больницу, надо собрать ему с собой вещи! – я закрутилась по кухне. – Сергей, иди в спальню, найди там пижаму и бельё на смену! Кружка, ложка, вилка, чайные пакетики, сахар…

– Алёна, да там всё дадут! – попытался притормозить меня голос разума.

– Больница эта, хоть какая закрытая и элитарная, всё равно находится в России. Санитарки и медсёстры – наши. Значит, пока это самое «всё» дадут, ночь пройдёт, а как до тех пор жить? Воды ещё надо в бутылке, у тебя в машине есть?

Отец Павел попытался возразить, но громкий лай бросившегося на улицу Черныша заглушил его слабый голос. На пустырь перед соседним домом садилась небольшая белая стрекоза вертолета с крупным красным крестом на борту.

***

В гостиницу мы вернулись поздним вечером: помогли погрузить старого священника в вертолёт, закрыли дом, уговорили пса сесть в машину, отвезли его в Выдропужск… Отец Игнатий долго нас расспрашивал о произошедшем, всё никак не мог поверить на такое явление «бога из машины»21).

________

21) Бог из машины (лат. Deus ex machina – неожиданная, нарочитая развязка трудной ситуации с привлечением внешнего, ранее не действовавшего в ней фактора, например, чудесное спасение героев.

Термин происходит из античного театра, где он означал появление в развязке спектакля бога при помощи специальных механизмов (например, спускающегося с небес), решающего проблемы героев. Из античных трагиков приём особенно любил Еврипид: в сохранившихся его произведениях он используется восемь раз.

Да я бы и сама не поверила, если бы не была тому свидетелем.

Правда, задержало нас это всё практически до ночи, и ресторан в гостинице был закрыт. Хорошо ещё, что заехали по дороге к той самой Софье Михайловне, с которой познакомились в прошлые приезды. Мы собирались только рассказать о состоянии и местонахождении отца Павла, но попали в момент, когда в доме собирались ужинать. Не слушая возражений, Софья Михайловна усадила за стол и нас, да ещё потом и пирогов с грибами с собой надавала…

Мне хотелось как можно скорее посмотреть, что же отдал мне старый священник, но опыт книжника во весь голос вопил: не смей! Этим документам две с лишним сотни лет! Доедешь до места, вымоешь руки, наденешь перчатки, положишь конверт на стол – тогда и смотри! И я послушалась, конечно.

Ну, зато в дороге у меня было достаточно времени, и я оторвалась, с наслаждением выпытывая из Кузнецова, где и что повернулось в небесных сферах, что сдвинулось в миропорядке, чтобы за нищим стариком прилетели на вертолёте забирать его в клинику. Пытаемый отмалчивался, отмахивался, переводил разговор, но я брала пример со слепня: нашёл себе корову – и грызи её!

В конце концов с досадой он сказал:

– Ну, работал я для них, было дело. Клиника частная, принадлежит… неважно кому, но были там проблемы. Инвесторов я проверял, по ходу дела дополнительно обнаружилось, что кое-кому денежки к рукам прилипают. Словом, всё как всегда. Но проверка была сделана как надо, сама понимаешь. Да и суммы, которые вернулись на счёт владельца, ласкали воображение. Так что мне, помимо гонорара, было дано право бесплатного использования раз в году любых медицинских услуг, которые они только могут предоставить.

– И часто ты пользовался?

Кузнецов хмыкнул.

– Пока ни разу.

– А сколько лет прошло?

– Пять. Это ты прикидываешь, не примазаться ли? Всё, этот год уже закрыт, с любыми болезнями жди января.

– Да я уж лучше здоровой поживу…

В отеле мы доплелись до двери моей комнаты, и Сергей уже открыл рот, чтобы пожелать спокойной ночи, когда я сказала:

– Зайди на минутку.

В номере бросила сумку на кровать, тщательно вымыла руки и совершила всё то, что должна была, то есть, достала очередную пару перчаток и натянула их.

– Такое впечатление, что перчатки – главная статья расходов в твоём бюджете, – откомментировал голос разума. – Что ты собираешься делать?

– Отец Павел кое-что мне отдал. И это кое-что я хочу тебе показать.

Конверт, выложенный на стол, казался совсем уж старым и ветхим.

– Это не развалится? – спросил он с опаской.

– Не должно, – ответила я сквозь зубы, и извлекла документы.

Несколько листков пожелтевшей бумаги, исписанной и изрисованной коричневыми чернилами.

Кузнецов уже ни сидел на стуле, он стоял, склонившись к моему плечу и разглядывая находку.

– Это… то, что я думаю?

– Ага. Рукопись, найденная в Выдропужске, иначе говоря – страницы из дневника Чевакинского. Последняя запись. И мы с тобой должны решить её судьбу.

Я развернулась на стуле, глядя на него в упор.

Наверное, целую минуту мы играли в гляделки, и он первым отвёл глаза.

– Ты… ты не хочешь отдавать её господину С.?

– Не хочу, – кивнула я. – Если бы это была просто бумажка, перекупленная у коллекционера или украденная из какого-нибудь архива, отдала бы и не поморщилась. Но тут другая история. И когда отец Павел отдавал мне дневник и эту вкладку, – кончиком пальца, затянутым в белую перчатку, я дотронулась до листков, – он не знал, зачем я ищу эти записи. Или знал?

– Знал.

– Ты рассказал?

– Конечно.

– И всё же я не уверена.

– Готов согласиться, но что тогда ты с этими бумагами будешь делать? – спросил он скептически.

– Чёрт его знает. Отдам в музей архитектуры?

– Ну-у… Как вариант, конечно, да, – он вздохнул, прошёлся по комнате, снова остановился передо мной. – Давай так. Отдадим решение в руки отца Павла. Завтра с утра позвоним и узнаем, что с ним, каково самочувствие и не нужно ли что-то привезти. А заодно – можно ли навестить. Если можно, съездим и зададим вопрос, и пусть он решает, отдавать ли эти записки господину С. или передавать в музей, или, например, вернуть в Выдропужск.

– Хорошо, так и сделаем, – я медленно наклонила голову.

***

Мы въехали в Москву в пять часов вечера среды.

За прошедшие полтора дня было сделано столько, что мне начало казаться, будто магия существует на самом деле, и лично Кузнецов владеет заклинанием растягивания времени. Судите сами.

Утром во вторник сразу после завтрака Сергей позвонил в клинику. Я точно знала, что отец Павел чувствует себя много лучше, поскольку и вечером, перед сном, и ещё пару раз в течение ночи дотягивалась до него и проверяла состояние. И могу утверждать со всей уверенностью, что оно каждый раз становилось лучше.

Но рассказывать об этом «голосу разума» я не стала, ни к чему посторонним знать о семейных способностях. Поэтому сидела напротив него в беседке во дворе отеля, благонравно сложив руки на коленях, и слушала беседу с врачом. Слушать особо было нечего, потому что доступная мне часть разговора состояла преимущественного из междометий. Впрочем, и говорили они недолго. Отложив телефон, Кузнецов посмотрел на меня.

– У старика был сердечный приступ. Первый раз в жизни, поэтому он перепугался и решил, что умирает. Приступ купировали, прокапали, что-то там ещё сделали. Выписать его предполагают в пятницу.

– Хорошо.

– Вчера я обсудил это с Софьей Михайловной, она обещала съездить и встретить отца Павла. Он пока поживёт у неё.

– А почему не при церкви в Выдропужске, у Игнатия? И когда это ты успел с ней переговорить так, что я не слышала?

Он засмеялся.

– Ты выходила попудрить носик. А у отца Игнатия нет свободной комнаты, в одной он сам с попадьёй, в другой трое детей. Третья – общая, она же кухня.

– Действительно. И не моё это дело, что вечно я лезу, куда не просят… Хорошо, так что, мы едем навещать?

– Да.

– Это далеко?

– Примерно тридцать километров от Торжка, но по другой дороге. Отец Павел просил привезти ему что-нибудь почитать.

Тут я слегка зависла: что можно предложить для чтения в больничной палате очень немолодому священнослужителю? Куприна? Чехова? Переводы из творений святых отцов, сделанные архиепископом Евсевием Ильинским?

– Э-э-э… А он не сказал, что именно?

– Просил, если найдётся, то Ремарка. А если нет, то на наш вкус, хороший роман из переводных.

– Ладно. Я пошла выяснять, где здесь книжный магазин…

Клиника оказалась роскошной, окружённой большим парком; палата – одноместной и оборудованной каким-то запредельным количеством медицинских приборов. Отец Павел полусидел в кровати, опираясь на подушки, и читал толстенький томик в коричневой обложке. Ну да, Библию я вчера аккуратно завернула в полотенце и сунула в сумку. На носу у него были очки в золотой оправе, и я удивилась: вот этого предмета совершенно точно не было!

Медсестра провела нас в палату, строго предупредила, что посещение – не больше десяти минут, и удалилась. Сергей ушёл поговорить с врачом, а я села на стул рядом с кроватью. Отец Павел заметил, что я разглядываю очки и заулыбался.

– Представляете себе, Алёнушка, я утром обнаружил, что очков с собой не взял, и расстроился. Так мне очень быстро проверили зрение прямо тут, в палате, и подобрали очки из готовых.

«Кузнецов не расплатится, отрабатывать придётся» – мелькнула у меня мысль.

Священник же продолжал.

– Только вот что меня смущает: наверное, я же должен заплатить, хотя бы за лекарства?

– Отец Павел, это вы с Сергеем разговаривайте, – неизящно увильнула я от ответственности. – Хозяин клиники – его знакомый, у них какие-то там свои расчёты. Лучше вот посмотрите, я в книжный зашла и привезла вам.

На тумбочку легли книги Ремарка: «Три товарища», «Чёрный обелиск», «На Западном фронте без перемен», хорошие старые издания, купленные мною утром в букинистическом отделе. Поверх всего я положила ещё одну книгу и призналась с некоторым смущением:

– Я сама, когда болею, перечитываю вот это. «Три мушкетёра». Очень помогает.

– Да? – он посмотрел с интересом. – Надо попробовать…

– Отец Павел, у меня ещё вопрос к вам…

И одним духом я выпалила все свои сомнения по поводу судьбы записок Чевакинского. Старик задумался, механически перелистывая страницы библии, потом поднял на меня взгляд.

– Знаете, Алёна, я бы отдал их этому коллекционеру. В музее они станут просто ещё одной единицей в запаснике, а этот человек… Он, судя по вашим словам, глубоко несчастен, так пусть у него будет возможность взять в руки ещё один предмет в своей коллекции и порадоваться.

Возвращались мы в Торжок в молчании. Похоже, обоим было о чём подумать. Уже на въезде в город Кузнецов встрепенулся и спросил:

– По какому адресу, ты говоришь, жили твои родные?

– Улица Дальняя Троица, – нахмурилась я, припоминая. – Это где-то на окраине города, на том же берегу, где монастырь, дом городского головы и вообще всё. А на другом берегу через пешеходный мост – педагогическое училище, где дед и бабушка преподавали.

– Ты хочешь заехать и туда, и туда?

– Если возможно. Правда, я не спросила у тётушки номер дома, да и не уверена, что он сохранился. Но можно просто проехать по улице, мне довольно будет. А училище… Я не уверена, что нас туда пустят, сейчас везде охрана и всё такое.

– Решим, – ответил он, поворачивая направо.

Улица со странным, но говорящим названием действительно была на окраине города, и за прошедшие семь с лишним десятком лет в центральную не превратилась. Деревянные домики, покосившиеся ограды, сады с деревьями, усыпанными яблоками. Из-за калиток на нас хищно смотрели хозяйки, очевидно прикидывая, не остановить ли нашу машину грудью и не продать ли центнер-другой полезного вкусного фрукта?

Примерно на середине улицы я попросила:

– Останови, пожалуйста.

Кузнецов притормозил – неохотно, с опаской косясь на очередную женщину у калитки. Я же закрыла глаза. Вот здесь рядом жили мои бабушка и дед. Здесь родился мой папа, бегал с такими же маленькими мальчиками, ловил лягушек в Тверце или послушно сидел и учился читать. Вот там, впереди был деревянный пешеходный мост, по которому дед переходил реку и шёл в педучилище. Потом к нему присоединилась бабушка, и они ходили вместе. Зимой доски моста обледеневали и становились скользкими…

– Ничего не осталось, – сказала я, глядя вперёд. – Поехали.

– В училище?

– Нет, домой. В гостиницу.

***

Итак, в пять часов вечера в среду джип с выхлопной трубой на крыше проехал под МКАДом и влился в поток движения по Ленинградскому шоссе.

– Тебя отвезти домой, или уж сразу заберёшь машину со стоянки? – спросил Кузнецов.

– Надо Косте позвонить, – я закопалась в сумку в поисках телефона. – Если он на месте, так я бы сразу забрала. Мало ли что, а я без машины.

Майор Алябьев был на месте, и даже обрадовался моему звонку.

– Отлично! – сказал он с неуместным энтузиазмом. – Подъезжайте оба и заходите ко мне, я дежурного предупрежу. Третий этаж, кабинет тридцать четыре.

– Что это он так радуется? – с подозрением спросила я у «голоса разума». – Ты что-то знаешь?

– Ничегошеньки! – открестился он. – Даже если и знал бы, не сказал, но раз Костя радуется, значит, у него миг триумфа.

– Как-то меня это не радует. Да и звучит страшновато: триумф майора полиции, начальника отдела розыска… Что там, расскажи, пожалуйста!

– Не могу. Нет, правда не могу, просто не в курсе. И потом, чего меня пытать, потерпи, через двадцать минут будем на месте.

Я обиженно надулась. Двадцать минут, да я за это время от любопытства умру! Неужели Алябьев всё-таки доказал вину Артура Давидовича? Или Лёлика? То есть, Карташова, Олега Карташова, конечно. И если доказал, то как? И расскажет он нам это всё, или смерть моя останется на его совести?

Кабинет у майора был небольшой и изрядно захламлённый. Главное место традиционно занимал несгораемый шкаф, выкрашенный серой краской. Я подошла к нему и потыкала пальцем.

– Слушай, вы же в новом здании сидите?

– Да, лет пять всего как построили.

– А как это чудище сюда попало? Обычно такое остаётся в кабинетах, потому это вынести невозможно…

Алябьев сделал загадочное лицо и ответил по существу:

– Садись и слушай. Первый и последний раз в жизни я посвящаю посторонних в тайны расследования. Но вам двоим расскажу. Я не Эркюль Пуаро, всех подозреваемых собирать не стану, тем более что убийца уже задержан и признался.

– Тогда, может, дверь на ключ закрыть? Ну, чтобы никто не догадался, что тут того… должностное преступление совершается?

– Ох, и как же тебя окружающие терпят, злоязычная наша, – покачал головой майор и пошёл запирать дверь.

Кузнецов, который как раз и был в последние дни этим самым окружающим, покосился на меня, но промолчал.

– Итак, – провозгласил Алябьев, вернувшись за свой стол, – сегодня мною было закончено дело об убийстве гражданки Корских. Осталось только отчёт написать.

– И?

– Начну сначала. Как известно, гражданка Корских жила в Подмосковном городе Королёве на протяжении почти семи лет. Потом познакомилась с Артуром Давидовичем Балаяном и перебралась в Москву, на Расторгуевскую, где и проживала в квартире этого самого Балаяна последние три года. Вы знаете, что главным образом Балаяна мы и подозревали. Казалось, что главным свидетельством против него был перевод денег со счёта Вероники на его счёт, совершённый после её смерти.

– И что, оказалось, что ваш прозектор ошибся в определении времени смерти? – поинтересовался Кузнецов лениво. – Что-то подобное я и предполагал.

Алябьев, сбитый с высоко-канцелярского штиля, метнул в него убийственный взгляд, но не попал. Смирился и продолжил уже нормально.

– В общем, с определением времени он и в самом деле промахнулся. Мы запросили банк ещё раз, а потом поговорили с ними. Оказывается, перевод Вероника заказала ещё раньше, в три часа дня. Поскольку сумма была большая, её попросили подойти в отделение банка лично. И она это сделала, подтвердила отправку семи миллионов рублей на счёт Артура Балаяна. Домой она пришла как раз из банка.

– Получается, никакой ссоры у них не было, и Вероника спокойно одолжила Балаяну нужную ему сумму?

– И даже заранее получила с него расписку, которая спокойно лежала в её ячейке, – кивнул майор. – Кроме того, мы поговорили с ереванскими коллегами, которые осмелились побеспокоить уважаемую Армине Ацхаковну. Старая дама неохотно подтвердила, что её внуку Артуру принадлежит солидная доля акций коньячного завода, и что в ближайшее время он получит дивиденды. Переводом или наличными – это уже её, Армине Ацхаковны, личное дело. Ну и наконец, наши оперативники нашли свидетельницу, которая видела, как подъехала машина Балаяна, как он поставил её на стоянку и ещё минут пятнадцать сидел в ней, откинувшись на подголовник. Она даже собиралась выйти из своей квартиры на первом этаже и поинтересоваться, всё ли у него нормально, когда Балаян всё-таки покинул машину и пошёл к своему подъезду.

Тут от комментария не удержалась я.

– Если это та тётка с первого этажа, о которой я думаю, то она не помощь собиралась оказывать, а скандалить, что автомобиль припаркован на двадцать сантиметров дальше, чем положено. Или ближе. Или колесом заехал на газон. Словом, она бы нашла что сказать, я точно знаю, мне от неё пару раз крепко доставалось.

– И где она раньше была, эта свидетельница? – спросил Кузнецов.

– При первом поквартирном обходе оперативники её не застали.

– А-а, бывает. А второй раз заходить не стали, всё же ясно. Хорошо, Балаяна вы от подозрений освободили. Кто ещё выступал в роли возможного убийцы?

– Карташов, разумеется. Совершенно естественно было предположить, что он и Вероника были любовниками, возраст одинаковый, он вполне себе дам не чурается, график жизни у обоих свободный, да и квартира у него своя.

– Лёлик всегда терпеть не мог Веронику, – вздохнула я.

– Во-первых, это ничего не значит. Притворялся. Во-вторых, «всегда терпеть не мог» – это не алиби.

– То есть, алиби у него есть?

– Есть. И не сообщал он об этом алиби по вполне уважительной причине. Дело в том, что ваш Лёлик – игрок. И в тот вечер он был в подпольном казино, о чём, естественно, рассказывать не хотел. В казино он проиграл в покерном турнире весьма солидную сумму.

– А где это находится?

– В районе Павелецкой, от Расторгуевской на машине минут сорок даже без пробок. Присутствие Карташова за игорным столом с пяти часов вечера и в течение почти до полуночи нам подтвердили работники этой точки, да и запись с камер показала, что выходил он всего дважды, минут на пять каждый раз.

– Так кто же остаётся? – нетерпеливо спросил Кузнецов. – Кто убийца?

– Вы помните, с чего я начал сегодня рассказ? С города Королёв, – майор сделал загадочное лицо. – Так вот, история тянется оттуда.

– Но ты ж сказал, что этот, как его… Назаркин лежит со сломанной ногой?

– Назаркин не был единственным знакомцем покойной в те времена. Были и другие. И ещё у неё был кот. Кот этот выходил гулять, и однажды домой не вернулся. Вероника нашла его рядом с дорогой, видимо, сбила машина. Отвезла в ветеринарку, – Алябьев стал говорить отрывистыми фразами, похоже, что эта часть истории ему не нравилась. – Кота прооперировал дежурный врач, а поскольку он дежурил один, Веронике пришлось ему ассистировать.

– Котика спасли?

– Увы, повреждения оказались слишком тяжёлыми. Но совместное участие в операции сблизило молодых людей, и они некоторое время встречались…

– Постой-постой! – почти завопила я, потом оглянулась на дверь, и закончила шёпотом. – Тот самый ветеринар, который три часа торчал у болезного кота? Это он?

– Он. Иващенко Александр Дмитриевич, ветврач.

– Но за что? Они что, вот так случайно встретились? Он захотел, чтобы она к нему вернулась, Вероника отказалась, и он её убил? – я помотала головой. – Не верю. Такое даже в дамских романах уже стесняются писать.

– Ну конечно, он убил не из-за этого. А встретились именно в тот день, когда Вероника была убита – да, случайно. Но некоторое время назад они уже столкнулись в аптеке. Разговорились, посидели в кафе, слово за слово – и наш антигерой попросил девушку научить его биржевым спекуляциям. Зарплаты ветврача ему не хватало и на аренду квартиры, и на московскую жизнь, и на развлечения.

– Научила?

– Попыталась. Это, видишь ли, не всем дано, играть и выигрывать, всё равно – в покер или на бирже. Так вот, в аптеке они встретились в январе, до марта госпожа Корских пыталась посвятить Иващенко в тонкости биржевой игры. Следующие полгода Вероника с ним не встречалась. За это время он изрядно влез в долги, и лез ещё глубже, надеясь исправить ситуацию. В интересующий нас день Иващенко вышел от своего хвостатого пациента, чтобы покурить на лестничной площадке. А Вероника возвращалась домой из банка. Он сказал, что ему нужен совет, поинтересовался, можно ли зайти на пять минут.

– Дай угадаю, – перебил его Кузнецов. – Герой-любовник попросил денег в долг, и ему отказали. И думаю, он просил куда меньшую сумму, чем Балаян, тысяч триста?

– Да. Четыреста. Но Вероника отказала. Балаян-то свой, близкий человек, а Иващенко – случайный знакомый. Да и не было такой суммы у неё на этот момент. Но даже если бы и были… И ты оказалась права, Алёна, насчёт психологического барьера, который мешает воткнуть нож в живое существо. У хирурга, пусть и ветеринарного, этот барьер отсутствует. Во всяком случае, у этого хирурга.

Мне стало нехорошо.

Всё время было неприятно думать об этой истории, в которую я, пусть самым краешком, но всё же оказалась замешана, но вот теперь, когда стало понятно, из-за чего была убита молодая женщина…

– На-ка, попей водички, – возле моих губ возник стакан с водой. – И хватит о печальном. Балаян твой в курсе, что дело закрыто, так что можешь его поздравить.

– Непременно, – светски пообещала я, ставя стакан на стол. – Непременно поздравлю.

Доехав до дома, я первым делом приняла душ. Драила и драила себя жёсткой мочалкой, смывая горячей водой саму память о грязной и горькой истории, задевшей меня так неожиданно глубоко. Замотала голову полотенцем, села с ногами в кресло и стала искать билеты. На календаре было десятое сентября, мне хватит недели, чтобы закрыть все дела, так что любая дата после семнадцатого меня устроит. Двадцать первое? Отлично, берём! И недрогнувшей рукой я нажала значок «оплатить».

***

На рабочем месте я первым делом достала два листа бумаги и накатала заявления. Первое – об очередном отпуске, и пусть скажут спасибо, что я не прошу отпуск за последние три года. Второе – об увольнении по собственному желанию с… какое там у нас будет число через двадцать восемь календарных дней? Вот прямо с этого дня и увольняйте. Подписалась в обоих и отправилась с ними в бухгалтерию.

Наталья прочитала и подняла брови.

– Так всё осточертело?

В ответ я попилила ребром ладони по горлу, мол, поднялось бы выше, да выплеснется.

– Значит, слушай сюда. Отпуск – это святое, ты и в самом деле три года не брала. Это заявление я сама подпишу и боссу отнесу. К концу дня. А второе приберу пока что, мало ли, как сложится, ты за месяц возьмёшь и передумаешь.

– Это вряд ли, но… спасибо. Посмотрим. Балаян когда прибудет, не говорил?

– Обещал к полудню, – состроила она гримаску. – А там кто его знает?

Я вернулась к себе и занялась важным делом: чисткой рабочего компьютера. Не оставлять же на виду у следующего, кто сядет в это кресло, мою переписку с заказчиками и контрагентами – это окружение, которое каждый самостоятельно собирает, строит по кирпичику, бережёт и лелеет. Удаляем.

Личная почта, письма от подруг и друзей. Удаляем.

Фотографии с выставок, аукционов и всяческих тусовок – это можно оставить, только себе сбросить копию на флешку. А впрочем… Я и сама-то уже не всех вспомню, с кем обнималась и кому радовалась ещё два-три года назад. Жизнь течёт, и мы утекаем с ней вместе.

Нет, к чёрту. Удаляем.

Наконец компьютер мой стал стерильным, как бинт в запечатанной упаковке. Я убрала в сумку флешку с материалами, и именно этот момент выбрал Балаян, чтобы заглянуть в комнату.

– Ты здесь? Хорошо. Зайди ко мне минут через десять.

– Добрый день, Артур Давидович.

– Да-да. А ты чего тут топчешься? – он развернулся и почти упёрся носом в пуговицу на рубашке Лёлика.

Олега Карташова, м-да.

– Иду на рабочее место, Артур Давидович. Алёна, привет.

– Привет, – кивнула я и ему.

– Как съездила?

– Отлично. С погодой повезло, только в последний день дождь полил.

Мой бывший напарник хмыкнул непонятно чему и уселся на своё место.

Через десять минут зайти, да? Отлично, я как раз успею сварить себе кофе. Выбрала капсулу… Ладно, не буду врать, не выбрала, а взяла первую попавшуюся. В конце концов, я увольняюсь в первый раз в жизни, имею право слегка поволноваться! С кружкой в руках постучала в кабинет босса, вошла и села напротив него.

– Аукцион когда? – спросил он.

– Был вчера.

– И почему тебя не было на месте?

– Во-первых, вы сами мне велели задержаться в Торжке, пока я не получу нужные нам документы от архива…

– Получила?

– Да. Во-вторых, всё по аукциону я расписала в подробностях в двух экземплярах – где, когда, кто проводит, что нас интересует, эстимейт и предельную цену. Из двух экземпляров один оставила на столе у Лёлика, второй отдала Наталье Геннадьевне для вас.

– Ну ладно, ладно. Это я так, тебя дразню. Был я на аукционе, но покупать не стал, цена вышла за допустимые рамки.

Дразнит? Это у нас теперь называется «дразнить и дружески подшучивать»? И цена на этот трёхтомник не могла быть выше, чем я написала, что-то тут не так. С другой стороны, а какая мне уже теперь разница? Никакой, правильно. И я пожала плечами.

– Артур Давидович, я хотела обсудить вопрос с заказом господина С., касательно Чевакинского…

– Забудь, – перебил он меня. – Лёлик раскопал у одного коллекционера несколько документов, которые клиенту вполне подойдут.

– Вот как? А посмотреть на них можно?

Балаян секунду подумал, потом кивнул.

– Почему нет? Посмотри.

Легко встал – мне показалось почему-то, что за время моего отсутствия он помолодел на десяток лет, – набрал шифр на сейфе и достал большую папку, какие используют для хранения рисунков и эстампов большого формата. Положил передо мной на стол и жестом показал, мол, смотри.

Я одним глотком допила остывший кофе, отставила кружку подальше и развязала тесёмки на папке.

Ну что сказать? Это и в самом деле были чертежи. Дом в том самом стиле елизаветинского барокко, большой, трёхэтажный, связанный изящно изогнутыми переходами с двухэтажными флигелями. Сгруппированные колонны, высокое крыльцо, балюстрада с вазонами, слегка выступающие ризалиты…

И подпись есть, вполне читается начало фамилии нашего архитектора. Вот только дата… Да и почерк твёрдый, уверенный, совсем не такой расхлябанный, как в доставшихся мне записках. Я подняла взгляд на босса.

– Артур Давидович, тут стоит год тысяча семьсот шестьдесят пятый. Это за восемь лет до смерти Чевакинского!

– Ну и что?

– Нам заказывали документы с чертежами последнего проекта архитектора. В шестьдесят пятом он был отставлен от должности и уехал в своё имение, но прожил ещё достаточно долго! И свой собственный дом перестраивал, и соседские, и церковь проектировал, так что никак тут «последний проект» не пляшет.

– Так! – Балаян выдернул из моих рук папку, закрыл её и сунул в сейф. – Чевакинский, усадьба в стиле елизаветинского, чтоб его, барокко, последний год работы. Всё, точка. Тебе есть, что делать? Вот и иди, делай.

Очень хорошо. Никто не скажет, что я не предупреждала!

– В таком случае я ухожу, мне обещали найти аналоги трёх книг из обворованной библиотеки.

– Иди.

И он демонстративно уткнулся в какие-то бумаги.

Уже у двери я повернулась и спросила:

– Кстати, хотела поинтересоваться – вы помните о нашем договоре касательно половины гонорара за Чевакинского?

– Чертежи принёс Лёлик, – пожал плечами Балаян. – Значит, и деньги получит он.

Первое, что я сделала, добравшись до дома – позвонила Наталье.

– Босс ещё там?

– Ушёл обедать. Вернуться не обещал.

– Я в отпуске и вне доступа для всех.

– Хорошо, – ответила она невозмутимо. – А если что?

– Двадцать первого я улетаю, сообщения буду читать. Числа пятого-шестого отдайте ему второе заявление, пожалуйста.

– Так и сделаю.

И мы распрощались.

Следующим был звонок Кузнецову.

– Я взяла билет на двадцать первое.

– Молодец. Сегодня вечером я могу заехать?

– Да, буду ждать.

Пожалуй, надо помыть голову. У нас, конечно, деловая встреча, но кто знает, а вдруг она превратится в романтическое свидание? И где-то у меня были новые, пару недель назад купленные духи…

***

От разглядывания бронзовой статуэтки меня отвлёк пронзительный голос тётушкиной ассистентки Франчески.

– Элена, cara mia! Ты где? Тебя тут ищут!

– Кто? – завопила я в ответ.

– Очень симпатичный мужчина!

Господи ты боже мой, неужели опять Бенджи? Ну ясно же сказала ему отвалить. В стопятидесятый раз!

Ах, да, может возникнуть вопрос, на каком языке я разговариваю с Франческой? В анамнезе-то у меня английский плюс немецкий, филфак, романо-германская группа. Так вот, разговариваем мы на странной смеси английского, итальянского и археологического суржика, и ничего, все всех понимают.

Вот уже полтора месяца я работаю с тётушкой Ядвигой в районе Черветери. Конечно, к раскопкам как таковым меня никто не допустит, я – технический персонал. Вот статуэтку описываю – бронза, ориентировочно VIII-VI век до н.э., изображает женщину в гиматионе, размер – шестнадцать сантиметров…

Вообще-то уже начало ноября, работа заканчивается. Вот-вот пойдут дожди, пора законсервировать раскопы, вывозить добычу и заниматься её подробным описанием, включающим всё, от радиоуглеродного анализа до увлекательнейших научных свар по любому поводу. Но в этом я, увы, уже не буду принимать участия, мой праздник жизни заканчивается, и впереди серые будни. Московский ноябрь, поиски работы, мокрые ноги…

Бррррр, не хочу сейчас об этом думать.

Что там за симпатичный мужчина меня искал?

Встав со складной табуретки, я разогнулась и потёрла спину, повела плечами, помахала руками, потому что затекло всё.

– Синьора желает массаж? – на чистом русском языке спросил знакомый мужской голос за моей спиной.

Я развернулась, подняла глаза… и совершенно неприлично завизжала, повиснув у Кузнецова на шее.

– Задушишь, милая, – просипел он. – Придётся прятать труп.

– У меня тут полно траншей и ям, – я расцепила руки и благонравно отступила на шаг.

На полшага.

– Тогда ладно, – рассмеялся он и снова сгрёб меня в охапку.

– Откуда ты взялся?

– Из Москвы, вестимо.

– С новостями?

– А то! Слушай, а мы не может пойти куда-нибудь в тихое местечко? – он огляделся и обнаружил, что со всех сторон на нас пялятся примерно восемьдесят пар глаз.

Ну хорошо, всего восемь. Но смотрят так внимательно, что ощущения удесятеряются!

– Можем, – засмеялась я. – Тут неподалеку есть деревенская траттория, нам нальют домашнего вина и дадут какую-нибудь фокаччу.

– И сыр?

– И сыр, конечно!

К середине второго бокала мне стало казаться, что не так и плох будет московский ноябрь. В хорошей компании можно пережить даже его! А компания, похоже, у меня будет.

– Так какие ты привёз новости?

– Во-первых, вот, – он выложил на стол две банковских карты.

Не трогая их, я смотрела во все глаза. Так, обе на моё имя. Одна – Альфа-банк, вторая – банк Интеза, итальянская.

– И что это?

– Завершение истории с Чевакинским. Ты карты убери, люди смотрят, – он придвинул их ко мне, хотя смотреть было некому, кроме трёхцветной кошки и голубя на оливе. – То, что привёз твой бывший босс, господина С. не устроило…

– Учитывая его некрофильскую коллекцию – естественно, – я забросила в рот оливку и кусочек пармезана.

– А за бумаги, которые отдал тебе отец Павел, он заплатил. Здесь на двух картах в общей сложности… – от названной суммы мне на миг поплохело.

– Ты не ошибся ноликом?

– Нет. Отдельно и лично тебе поступило предложение работать только на господина С.

– В каком качестве?

– Всё в том же, – усмехнулся Кузнецов и последовал моему примеру, только сперва положил в рот сыр, а потом уже оливку. – Охотника за книгами.

– Это… хорошее предложение, – оценила я.

– Да.

– На этом новости заканчиваются?

– Не совсем. Тебе привет от четы Алябьевых. Они интересовались, не пожелаешь ли ты, если вернёшься в Москву к зиме, встречать новый год у них на даче.

– Кто знает…

– Ну и последнее, – он зачем-то передвинул на столе опустевший бокал, переставил с места на место плошку с оливками. – Ещё одно предложение работы. Как ты посмотришь на то, чтобы поработать со мной? Нет, не так сказал! Как ты посмотришь на то, чтобы мы вместе ещё и работали?

КОНЕЦ

31 августа 2024