Глава 28

В щеку целует, кракен бы его побрал, как здесь говорят. Едва касается. Мне так обидно, что не могу сдержать хохот отчаяния.

– Что? – шепчет Дрейн мне на ухо.

– Щекотно, – лгу я.

– Это приветствие, – говорит он. – Не пугайся, если на балу кто-то коснется твоей щеки. Такие порядки.

– А не слишком ли двусмысленные порядки, – я отстраняюсь, скорее от обиды.

– Нет, чего тут двусмысленного?

Наклоняюсь за книгой. Дурочка я, вот кто. Надумала себе, нафантазировала страстный поцелуй с пиратом-мачо на борту пиратского корабля. Меньше фильмов надо было смотреть и больше книжек читать. Тфу!

Так началось самое странное обучение в моей жизни. Каждый день начинался одинаково. С танца. Учиться танцевать на пиратском корабле намного труднее, чем на суше, ведь мы покачиваемся на волнах, здесь пройти-то ровно не всегда выходит, а надо танцевать, да еще и с треклятой книженцией на макушке.

Меня обучили манерам. Забавно, конечно, но во время еды пираты (даже Дрейн– мой учитель года) ели, как свиньи – мокро, грязно, прихрюкивая, а вот я – девушка на выданье должна была есть в соответствии с королевским этикетом.

Не переставала удивляться лицемерию Дрейна. Он умел быть разным. Слишком разным, до неузнаваемости разным. Даже пугающе разным. С пиратами капитан вел себя как пират. Был грубым и прямым, шутил черно и двигался, как дикий зверь. Но, когда надо было готовить меня к отбору невест мой капитан превращался в самого королевского балетмейстера, не меньше.

– Голову выше!

– Спину прямее!

– Медленнее. Это что так сложно? Я без ноги и то хожу ровнее тебя!

А однажды он завел меня в дальнюю каюту ( я чес слово, думала это склад), и посадил перед роялем.

– Это шутка такая? – спрашиваю я. – Рояль? На корабле? Вы не боитесь, что намокнет? Совсем ничего не боитесь?

– Покажи, что умеешь играть, – говорит Дрейн, игнорируя мои вопросы.

Ухмыляюсь, разминая пальцы. В детстве я ходила в музыкальную школу. Конечно, с тех давних пор играть не приходилось, но мышечную память никто не отменял. И я начинаю.

Дрейн смотрит довольный. Слушает.

– Терпимо, – в конце концов выдыхает он, как только я заканчиваю. – На отборе будет задание сыграть или спеть. В общем, ты должна будешь сыграть то, что я покажу.

Дрейн нагибается надо мной, так что пряди его волос щекочут мои щеки. И Дрейн начинает играть. У него красивые пальцы. Длинные и прямые. В мелких порезах и шрамах. Некоторые забинтованные серыми тряпками. Руки капитана… руки музыканта. Он играет, и в этот миг мое чувствительное сердце словно приклеивается к позвоночнику. Не дышу, слушаю, завороженная ловкими движениями музыкальных пальцев пирата.

Мелодия несложная. Такую разучить труда не составит. Но очень красивая… Нежная. Ласковая. Мелодия из далекого детства.

– Ты играешь… – выдыхаю я, как только Дрейн заканчивает и медленно отстраняется. – Кто ты такой? Пираты не играют на рояле…

– Это единственная мелодия, которую знаю, – отвечает Дрейн с усмешкой.

От его слов становится смешно, и я не сдерживаюсь. Дрейн тоже не сдерживается. Мы смеемся, склоняясь над пианино, и не можем оторвать друг от друга искрящихся глаз.

– На отборе ты должна сыграть эту мелодию, – говорит пират.

– Но почему?

– Это будет сигналом для моего человека, и тебя возьмут на следующий этап.

Дальше я не расспрашиваю, сигнал и сигнал.

Вечерами я помогаю Бабуле на кухне. Помощь моя всегда одинакова – нарезать лук и выплакать столько слез, сколько получится. Лек режет глаза, и сдержаться не выходит. Каждый раз рыдаю, как ненормальная, а ведро наполняется… наполняется… Но резать лук уж точно лучше, чем испытывать старухино «унижения ради слез».

Дрейн же в это время стоит за штурвалом. Плащ развивает ветер. Я готова смотреть на него вечно. Как там говорят, можно вечно смотреть на огонь, воду и на капитана Дрейна за штурвалом. В такие минуты приходит упертая старуха и загоняет меня резать лук и плакать-плакать-плакать.

Совсем скоро мы причалили в порт (судя по контингенту, нелегальный порт) и высадили там половину команды.

– Болею за тебя, – говорит Бабуля, на прощание сжимая мои ладони. – Ты могла бы быть одной из нас, одной из сирен, – подмигивает и уходит с гордо поднятой головой, оставляя меня стоять в шоке.

– Ты ей понравилась, – со знанием дела поясняет пират-подросток. – Пока, увидимся, когда-нибудь.

Точно-точно, этот короткостриженый мальчишка тоже покидает корабль. Необычно вообще-то, что мальцу доверяют важное дело – оповестить каких-то союзников. Может, этот ребенок не так уж и прост?

– Для меня было честью быть вашим капитаном, – говорит Дрейн громко и кивает.

Остальные кивают ему в ответ. Это какой-то особый, сокровенный момент, почему-то полный непонятной мне печали.

Корабль пустеет, оставшуюся часть дня все ходят с согбенными спинами. Оставшиеся пираты не говорят друг с другом, лишь печально смотрят на удаляющийся порт.

– Дрейн, – я подхожу к нему со спины.

Капитан стоит за штурвалом. Сосредоточенный, как никогда. С него бы картины писать.

– Почему ты прощался? – спрашиваю я.

– Обратного пути не будет.

– Ты боишься, что умрешь?

Я постаралась, чтобы прозвучало цинично, но голос едва заметно, но дрогнул. Смерть всегда была для меня чем-то далеким, а здесь, в этом мире она преследует каждого, а пирата тем более. Я не знаю, на чьей должна быть стороне и вообще не хочу иметь отношения ни к переворотам, ни к королевству, из которого спешу свалить… но жизнь Дрейна меня волнует. Волнует даже больше, чем я ожидала.

– У меня нет права умереть, – слышится в ответ. – Моя жизнь принадлежит не только мне.

Какие странные слова. Как жизнь может принадлежать кому-то другому? Только ты ей распоряжаешься, только ты. Делаю шаг ближе.

– Все изменится, – продолжает Дрейн. – После нашего переворота все изменится.

У меня тоже все изменится. Сложно представить, но у меня появятся муж и ребенок. Да, я сбегу обратно в свой мир, но мой сын останется со мной. Жуть жуткая! Я же сама еще до конца не выросла, а тут такая ответственность. Правильно говорят, что современная молодежь поздно взрослеет, я не готова. Определенно не готова. Вдыхаю поглубже. Главное домой попасть, дальше все наладится. Я справлюсь.

И я даже не рассматриваю вариант, что вернуться не получится, иначе жизнь превратится в кошмар. Вернусь, обязательно вернусь. Ну а с ребенком, может, приемные родители помогут. Еще один вдох. Вряд ли они с радостью все это примут, ох вряд ли.

Будут разговоры в стиле: «Залетела сама не знает от кого… Шалава!». Ну, может в лицо-то мне этого никто и не скажет, но подумают обязательно. Нет-нет, хочется быть серьезной, самостоятельной женщиной, которая сама со всем справится, сама построит свою жизнь, без лишней помощи и осуждающий взглядов. Хочется, чтобы мной гордились.

– Я думал, что жду этого, – Дрейн отводит взгляд. – Но мысленно оттягивал момент. Хотел побыть свободным. Может, это глупо и безответственно, но в свободе есть свой шарм…

– Да, – бормочу я. – Тоже хотелось свободы…

Ребенок лишит меня этой свободы. Ребенок – это ответственность. Он будет плакать по ночам, придется менять пеленки, петь колыбельные и показывать хороший пример. Снова вспоминаю лицо золотоглазого мужчины. Хороший ли он человек? Добрый ли? Из нашей короткой встречи я мало всего поняла, но хочется верить в лучшее…

– Мне страшно, – вырываются наружу отчаянные мысли. – Боюсь неопределенности. А сейчас у меня тоже все изменится, и я боюсь.

– Ты про свадьбу с наследным принцем?

– Я про… про все. Не знаю, что буду делать дальше. Нет, я должна со всем этим справиться. Должна! Просто не знаю, как! – мы с Дрейном встречаемся взглядами.

Дрейн молчит, и я замечаю, как дрогает уголок его губ, изображая на лице нечто среднее между ухмылкой и гримасой отчаяния. Ему тоже страшно, но мужицкие мужики не признаются в страхе.

Делаю еще один шаг, и Дрейн обнимает меня за плечи, так, словно мы давние друзья, словно в целом мире остались лишь мы. Исчезает любая неловкость между нами. Эти объятия – самое правильное из всей моей жизни. Плевать, что будет. Обо всем подумаю потом, сейчас я просто наслаждаюсь моментом, сейчас я позволяю себе быть счастливой и свободной.