71

Мы приехали на уже знакомый луг, чтобы встретить вместе новый закат. После быстрой езды на Борзом у меня еще минут десять дрожали коленки. Равиль сказал, что это из-за того, что неправильно сидела в седле и слишком сильно вжимала ноги в бока коня. Я же думала, что это от эмоций, ведь большую часть пути Борзого вела я. Равиль лишь придерживал поводья поверх моих ладоней, подстраховывая, но все прошло хорошо.

Мы расстелили на траве покрывало и устроились на нем. Равиль наконец распаковал крафтовый пакет, в котором оказалась еда для нашего вечера: контейнеры с фруктами и ягодами, пирожные и круассаны, и бутылка вина.

— Я не знал, какое ты пьешь и пьешь ли вообще, поэтому взял безалкогольное. Ничего?

«Ничего. Ведь я уже пьяна тобой», — чуть не вырвалось изо рта. Хвала небесам, я успела прикусить язык, иначе точно сгорела бы от стыда, и пепел мой развеяло бы ветром.

— Все в порядке. Оно идеально подойдет, — улыбнулась я, удобнее устраиваясь на покрывале.

Раньше мы с подругами устраивали пикники, но сейчас все было неуловимо иначе. Дело в том, что мы на безлюдном лугу на закате? В том, что рядом пасется Борзый, подергивая белым хвостом? Конечно, нет.

Это Равиль чудесным образом делает лучше все, чего касается. И сейчас мне безумно хотелось, чтобы он коснулся меня.

— Хочу лучше узнать тебя. Начнем вечер глупых вопросов? – Равиль откупорил бутылку вина и протянул ее мне. – Ты не боишься пить из горла?

Вместо ответа я пожала плечами, взяла бутылку и сделала несколько глотков.

— Не боюсь. А что? Это что-то говорит обо мне?

— Только то, что не станешь ругать меня за забытые стаканы.

Он наколол на деревянную шпажку несколько крупных ягод – ежевику, голубику и клубнику. Сначала он протянул шпажку мне, клубника оказалась у моих губ. Я смело сняла ее ртом и проглотила. Вкусно…

Равиль снизал губами остальные ягоды и, полулежа устроившись на покрывале, повернулся ко мне.

— Почему ты решила учиться на переводчика?

Обычно в ответ на подобные вопросы я пожимала плечами и говорила, что мне просто нравится изучать языки. Это правда, но лишь отчасти. А Равилю за его откровенность я хотела тем же отплатить сполна.

— Думаю, я всегда считала, что это поможет мне сбежать как можно дальше из дома, где я никому не нужна. Мама будет рада, если я исчезну из ее жизни.

— Ты могла выбрать любую профессию, заработать денег и уехать.

— Знаю. Но мне казалось, что знание нескольких языков делает тебя… свободнее?

Какое-то время мы сидели молча, слушая ветер и утихающее пение вечерних птиц. Я уплетала ягоды, лежа на боку, а Равиль изредка из горлышка пил вино.

— Что у тебя с мамой? – спросил он, не глядя на меня. Будто боялся смутить.

И обычно я действительно избегала этой темы. Меня преследовало клеймо нежеланного ребенка. Осознание, что я не должна была родиться, ведь никто меня не ждал, было самым ужасным чувством в жизни. Когда слух о том, что моя мама даже не знает, от кого меня родила, прошел в универе, я прорыдала несколько дней кряду.

Но теперь…

— Вот именно, что ничего. Даже не знаю, почему она не избавилась от меня – аборт или детский дом. Варианты были. Всяко лучше, чем жить и понимать, что ты даже собственной матери не нужна.

Как обычно, когда думала о маме, в горле встал ком. Она меня, может, и не любила, но я тепло к ней выкорчевать из души все равно не могла.

— Отца я не знаю. Мама, думаю, тоже не в курсе, кто он именно. По крайней мере, так говорят…

— Кто?

— Все. Даже бабушка. Она меня, вроде, любит. Думаю, только из-за нее я и осталась.

«В семье. В этой жизни», — мысленно добавила я и поджала губы. Слезы просились на глаза, жгли меня изнутри, но почему-то отказывались выходить.

Чувство одиночества, ненужности росло вокруг меня грозовой тучей. Молнии уже жалили грудную клетку и легкие, но ураган стих, когда Равиль коснулся моей руки.

— Иди сюда, — он притянул меня к себе, аккуратно сдвинув еду в сторонку.

Я послушно придвинулась. Он сделал то же самое. Теперь мы лежали совсем рядом: моя голова на его груди, его руки обнимали меня, будто выстраивая защитный купол. И это работало, гроза стихла.

— Я представляю, каково тебе, — совсем тихо произнес Равиль у моего уха. – Я сам своему отцу не нужен. То ли дело в том, что напоминаю ему о маме. То ли в том, что он и маму-то никогда по-настоящему не любил.

Он говорил ровно, бесстрастно, но мне была знакома эта маска — сделать вид, что не больно, чтобы поверить в это. Может, не сразу, но однажды…

— А сейчас он держит меня около себя, потому что я приношу ему выручку. Он сделал меня совладельцем отеля, чтобы не смел вякать. Дал возможность зарабатывать, чтобы у меня была иллюзия свободы и выбора. Но мои лошади, моя конюшня – у него под ногтем. Одно неверное движение, и он уничтожит все, что мне дорого. Все, что осталось от мамы.

— Равиль… Мне очень жаль.

Он грустно улыбнулся одними уголками губ.

— Я выкарабкаюсь. Что-нибудь придумаю.

Я проследила за его взглядом, который был направлен на Борзого. Сейчас он улегся на траву и забавно подергивал ушами. Такой безмятежный, счастливый…

У меня завибрировал телефон. Я не хотела смотреть, что там, но Равиль сказал:

— Ответь. Вдруг что-то важное.