Глава 20. Максим

Моя жизнь превратилась в комедию положений. Сначала всю ночь пьяная спящая Воробейкина испытывала мою нервную систему, затем отправила за трусами. Так и велела ехать, именно за трусами. Я подъехал к подъезду, пакет с логотипом известного алкомаркета вынес уже знакомый мне Вася.

— Сигареты не будет? — устало спросил он.

— Не, — покачал головой я.

Сигарет и правда не было, я сейчас и сам бы скурил с удовольствием одну, а то и две.

— Совсем у вас с Катькой любовь?

Объяснять маргиналу тонкости наших с Катей отношений я не стал.

— Совсем, — теперь я кивнул.

— Не пей, главное…Синька — зло. Я вот почему пил, от тоски беспросветной. А теперь женюсь, все…гори оно синим пламенем. Ребёнка еще сделаем, Верка баба в самом соку, такого богатыря родит…

— Желаю всяческих репродуктивных успехов, — откланялся я.

День был суматошным. И вечер. И таким…светлым, может. Иногда я даже забывал, что все это спектакль для деда и искренне наслаждался происходящим. И катанием с горы, и баней, и ароматным мясом. Пили вечером все, кроме Кати, та наслушалась в свою сторону целой кучи шуток, в которых неизменно фигурировал дедов самогон. Спать разошлись за полночь. Тут то мне и вспомнилось — все не по-настоящему.

— Эта моя половина, это ваша, — строго сказала Катя.

Притащила из ванной халат, свернула его колбаской и положила между нашими половинами. Граница, значит.

— Вы полночи меня обнимали, Воробейкина, — едко ответил я на ее действия. — И прижимались попой к моим интимным местам.

— Надеюсь ваши интимные места не отвалились от такого безобразия. Я спать.

И легла. Зубы почистила, пижаму надела и легла. Лежим, в темноте, Катя сопит, но не спит, я-то уже научился определять, когда она спит, за прошедшую ночь.

— И чего вы не спите? — сердито спросил я.

— Денежки ваши трачу мысленно, — фыркнула Катя, а потом серьезно добавила. — Максим Алексеич, тут кладбище, старое, недалеко от бывшей деревни. Вы будете его сносить?

— Нет. И не думал. Да и надобности в этом нет, оно в стороне расположено. Я этот берег использую, а на дальнем открою небольшой эко-отель для рыбаков. Они любят эти места, поставим домики на сваях, аренду снаряжения, рыбалка конечно будет платной…

Я даже договорить не успел — засопела. Хмыкнул. Натянул на себя плед. Между шторками светила луна. Полоска тусклого света падала как раз на нос моей подчинённой, но при таком освещении ее веснушек было не разобрать, я даже заскучал по ним немножко. Где-то на улице завыл пес. Суды по всему — волкодав. На улице холодно, мороз, и даже жутко немного. Темень. А тут уютно, Воробейкина еще…

— Пьяной вы гораздо активнее, — шёпотом обвинил ее я. — И смелее.

Но Катя спала. Я подумал немного — почему ей можно, а мне нет? В конце концов во мне тоже грамм сто наливки имеется. Вот нужно было напиться, пусть бы мне волосы держала и до кровати несла на руках. Я подумал немного и подвинулся к Кате ближе. Нет, я не планировал ничего плохого, просто и плечи, и полоска живота увиденная утром покоя мне не давали. Еще ближе. Я чувствовал ее тепло. Пахла Катя дымом и березовым духом бани. Чистый и уютный запах. Волосы, что кудряшками щекочут мою щеку пахнут шампунем и немного шашлыками. Все ее запахи мне нравились.

— Это просто возмездие за вчера, — сказал я.

И обнял Катю. И стало так уютно — невероятно. Словно в детство вернулся, когда все в этом мире тебе ясно, все на своих местах, а уверенность в себе и своих близких безгранична. Жаль только, что помыслы мои совершенно не детские. Рука безобидно лежит на простыне рядом с Воробейкиным животом. Подвинул ее ближе, а затем и вовсе на животе пристроил. Был соблазн и под пижаму ее засунуть, но…

— Чертов извращенец, — обвинил теперь себя.

И уснул. Дедова наливка конечно куда более щадящая, чем дедов же самогон, но все же вещь убойная. Проснулся, от того, что мне тепло. И хорошо. И солнце уже светит, в ту самую дырку между штор, оно то и разбудило. И непонятно мне, отчего так хорошо — неудобно же. А неудобно потому, что Катя теперь спит ко мне лицом, уткнувшись в шею носом, руки и ноги наши нещадно переплелись, одна моя рука самым бессовестным образом пробралась под пижамные штаны и вольготно обхватывает женскую ягодицу. Стоило мне это осознать, как встало, сразу, черт.

— Блядь, — шепотом сказал я.

Руке было хорошо, я бы ее там навсегда оставил, но Воробейкина меня засудит за домогательство и по миру пустит, ей палец в рот не клади. Руку я тихонько потянул наружу. Она была неподатливой, в пальцах закололо — судя по всему, женской плотью я наслаждался уже давно.

И конечно же, сразу зашевелилась Катя.

— Ш-ш-ш, — попросил я, больше всего боясь того, что она сейчас проснется.

И она проснулась. Распахнула глаза. Они так близко близко, каждую крапинку в зрачке видно. Глаза голубые, ободок темно серый, а крапинки — рыжие. Словно и тут веснушки разбросало. Раньше я этого не замечал. На мгновение я завис, понимая, что на одной моей руке Воробейкина лежит, а вторая все еще частично в ее пижаме.

— Это не то, что вы…

— Босс, — сонно перебила меня она.

И потянулась сладко, словно сытая рыжая кошка, выгибаясь в моих руках. Тут я скажу, она конечно вовсе не в моем вкусе и вообще недоразумение, но вторую ночь подвергать меня таким пыткам это уже верх бесчеловечности. И я — не стерпел. Лицо Воробейкиной было близко-близко, так что каждую веснушку видно, розовый рот такой припухлый с спросонья, что мысли неприличные сами в голову лезут. И я ее поцеловал. Прямо в этот розовый рот.

Девушка обмякла в моих руках, и губы ее были такими мягкими, дыхание сбилось. Рука моя, что выбиралась из пижамы наружу сменила курс и устремилась обратно, обхватила округлую ягодицу невзирая на то, что пальцы до сих пор кололо болью. Воробейкина застонала тихонько, а потом замерла. И я замер. Глаза открыл, они сами закрылись, в моменте. Катя на меня смотрит. И в ее глазах ужас.

Она дёрнулась в сторону, затем залепила мне звонкую пощёчину. Щеку обожгло. Катя видимо все еще считала, что она в опасности, откатилась назад, сшибла с прикроватной тумбочки вазу с еловыми ветками. Ваза с грохотом упала, терпко запахло новым годом, Воробейкина упала тоже.

Я утомлённо закатил глаза — говорил же, недоразумение.

— Ах так! — закричала Воробейкина вскакивая на ноги. — Воспользовались моей беспомощностью? Я вас засужу за харассмент…

Дверь распахнулась. За ней оказалась Даша с младенцем на руках, дед, за их спинами маячила Валентина. Я взгляд на Катю перевел — пижама сбилась, еще и водой из вазы облилась, по губам видно — целовалась, а глаза горят гневом. А у меня — щека горит красным.

— Что у вас стряслось? — недоуменно спросила Даша.

Ну вот и что сказать?

— Ваш Максим, — едко начала Катя. — Он…

Сейчас все вывалит, понял я. Все. Не видать мне чертовой земли, как своих ушей, дед мне ее из принципа не продаст, за вранье.

— Катя, — осторожно перебил я.

И посмотрел на нее. Вложив в силу взгляда все. И обещание уволить к чертям собачьим, забрав все уже выданные деньги, и оставить наедине со своей женской гордостью и всеми ее кредитами.

— Что наш Максим? — спросил дед, изнемогая от любопытства.

Катя вздохнула, глубоко и медленно, призывая себя к терпению. Желание растерзать меня прилюдно за руку в пижаме на заднице и корысть сражались в ней, и непонятно было, что одерживает верх.

— Ваш Максим позволил себе лишнего, — наконец признала она. Дед посмотрел недоумевающе, а Катя продолжила. — Понимаете, я воспитана в старых традициях, моя мама меня учила…один и навсегда. И обязательно после свадьбы. Поэтому мы с Максимом еще ни разу…

И покраснела. Если бы это не было так нелепо, то выглядело бы даже мило.

— О, как, — удивился дед. — Нужно было сказать сразу…

— Ничего страшного, я воспитываю в себе силу духа, — отозвался я.

Дашка покачала головой, дверь они закрыли уходя. Катя пыталась отдышаться.

— Что это было? — спросила она.

— Ваш непрофессионализм, — ответил я. — Я заплатил вам немалую сумму, а вы едва все не провалили.

— Я? — вспыхнула Катя.

— Вам должно было польстить мое внимание, — милостиво отметил я. — Вы совершенно не в моем вкусе.

И сбежал в ванную, захлопнув за собой дверь пока Катя набирала в грудь воздух для достойной тирады. В дверь что-то гулко ударилось — полагаю, еловая ветка.