Глава 9

Маша

Врачиха в поликлинике, выписывая меня в школу, поинтересовалась мимоходом, откуда синяк на скуле. Он уже пожелтел, но все-таки был заметен.

Прямо язык зачесался сказать, что мать отоварила. Или нет, еще лучше — отчим. Но кому бы я сделала лучше? Вот именно, никому. Только хуже. И в первую очередь себе. Хотела сказать, что упала, но это показалось слишком уж пошлым.

— Мячом на физкультуре попали, — я вспомнила, как мы играли в пионербол. — Тяжелым.

— Осторожнее надо быть, — врачиха поцокала языком.

Осторожнее…

Я шла домой и думала об этом. О том, что моя жизнь превратилась в минное поле. Один неверный шаг, и… С того самого дня, когда мать ходила в школу, а я заболела, в доме повисло тяжелое, плотное напряжение. Оно давило, роняя искры. Виталик больше со мной не разговаривал. Да и мать тоже. И за одним столом мы больше не ели, даже когда я поправилась. Сначала садились они, потом, когда уходили с кухни, туда пробиралась я. Накладывала на тарелку и несла к себе в комнату.

Любить мать я перестала уже давно. Наверно, классе в третьем. Или в четвертом? В общем, когда она вышла замуж за Виталика и он поселился у нас. Но в последнее время нелюбовь стала превращаться совсем в другое чувство. Эта ненависть не была острой и горячей, как к Виталику или к Мирскому. Какая-то вялая, липкая, с примесью брезгливой жалости и недоумения.

Как можно быть вот такой⁈ Променять своего ребенка на мужика, да еще и зависеть от него? Хотя у них неизвестно, кто за кого больше цеплялся. Какой-то дурной симбиоз двух паразитов.

А еще я стала зачеркивать дни на календаре. Обвела красным фломастером двадцатое июня — выпускной. По вечерам ставила жирный крест на прошедшем дне и считала, сколько осталось.

Двадцать первого я от них уйду. И никто не сможет остановить. Никто! Даже если поселюсь в подвале с бомжами.

Каникулы закончились. Первого апреля в школу — хорошая шуточка. А я еще умудрилась проспать. Собиралась, торопилась, на ходу перехватила бутерброд. В класс влетела перед самым звонком, обогнав в коридоре физика. И едва не споткнулась на пороге, бросив взгляд на предпоследнюю парту в среднем ряду.

Боже, что это⁈

Мирский выглядел настолько нелепо, что я с трудом удержалась от того, чтобы не заржать. Майка с оскаленным черепом под пиджаком, волосы покрашены под Бибера и торчат во все стороны, как иглы у дикобраза. А когда проходила мимо, заметила еще и кольцо в ухе.

Ну и дебил!

Коротан тоже впечатлился и завелся с пол-оборота. А когда Коротан заводился, остановиться уже не мог, это мы хорошо знали. А уж если, не дай бог, хоть намеком зацепить его рост… Что Мирский и сделал, ляпнув про каблуки, которые носят некоторые мужики.

Сэ сэ зэ бэ. Сам себе злобный Буратино. Дураков не сеют и не жнут.

Но когда Коротан потребовал в школу его родителей и Мирский заявил, что некому, потому что все далеко, а сестра, с которой он, как выяснилось, живет, просто не придет, что-то вдруг случилось. Кольнуло так остро и больно.

Бли-и-ин, и ты, оказывается никому на свете не нужен! Лезешь вон из кожи, лишь бы кто-то на тебя посмотрел, заметил. Изображаешь крутого перца, а сам… такой же несчастный и одинокий, как я. Мы с тобой одной крови, Маугли, да?

— Ты чего, Маш? — пихнула меня в бок Криська.

— Не знаю, — я слизнула кровь с прикушенной губы. — Жалко его стало.

— Кого? — она вытаращила глаза. — Коротана?

— Почему Коротана? Мирского. Пыжится, строит из себя, а сам никому не нужен. Ни родителям, ни сестре. Ты знала, что у него сестра есть? Старшая, наверно, раз с ней живет?

— Где-то медведь сдох, — фыркнула Криська. — Маликова пожалела Мирского! Ты так в него еще и влюбишься часом.

— Не, не ревнуй, — я погладила ее по руке. — Это анрил.

— Я тоже не знала, что у него сестра есть. Да про него вообще никто ничего толком не знает. Кроме того, что родители крутые и что он в компах и прогах сечет. И что его из гимназии за карты выперли. Даже Лидка, хотя она все на свете знает.

— Что Лидка? — повернулась к нам Агафонова, сощурившись подозрительно.

— Говорят, Лидка все знает, — сладко улыбнулась я. — Ты знала, что Мирский с сестрой живет?

— Нет, — буркнула она. — А чего тебе Мирский? Ты же его терпеть не можешь?

— Просто интересно стало. Одно другому не мешает.

— Что там за совещание сзади? — гаркнул Коротан. — Кто-то к доске хочет, знаниями поделиться?

Лидка отвернулась, а мы с Криськой пригнулись, чтобы стать понезаметнее, но не помогло. Коротан вытащил меня и заставил решать задачу на повторение, аж из девятого класса, и я, разумеется, утонула. Кое-как, с подсказками Катьки, решила и унесла трояк.

— Вот! — Коротан поднял указательный палец. — Бошки красят, серьги носят, а к ЕГЭ не готовятся. И это физмат-класс!

Я башку не красила, серьги не носила, но к ЕГЭ… да, не готовилась. Потому что физику сдавать не собиралась, а тройка в аттестат не пугала. Кроме обязательных русского и математики, выбрала биологию и химию, с ними у меня все было вполне пристойно.

На алгебру Мирский заявился как ни в чем ни бывало.

— Тебя же Коротан выгнал, — испугалась Криська.

— И что? — хмыкнул он, покосившись на меня. — С физики же выгнал, не с алгебры. И вообще все уже решено.

— Как это ты умудрился? — влезла Лидка.

— Валитра ему объяснила, что в школьном уставе нет запрета на украшения и окраску волос. А вот намекать на нетрадиционную ориентацию не очень педагогично.

— Так ты к Валитре пошел?

— Нет. То есть да, но не сам. На Евгешу напоролся. Она к Валитре потащила. А тут звонок. И Коротан прибежал на меня жалиться. Она ему и сказала.

— Любит тебя Евгеша, — заметила Криська.

— А он ее не любит, — заржал Кеший. — Потому что нетрадиционной ориентации.

Мирский повернулся было к нему, но тут вошла Евгеша, и продолжения не последовало.

Сева

— Шо, опять? — спросила Женька с мультяшный интонацией, увидев меня на подоконнике. — Бог ты мой, что это? Какого черта?

Вечером я пришел, когда она уже легла, а утром улетела к нулевому уроку и меня не увидела.

— Ты о чем? — я включил дурака.

— Всеволод!

— Это прическа. Монная. Ну, может, с гелем переборщил немного. Не рассчитал. А Коротану не понравилось. Он сказал, что я пидор. То есть гей.

— Так и сказал⁈

Я знал, что физика Женька терпеть не может, поэтому заложил его без малейшего колебания. И, похоже, ее конкретно бомбануло.

— Ну да, примерно так. Не дословно, но близко. Сказал, что только геи красят волосы и носят серьги.

— Серьги⁈ У тебя еще и серьга?

— А где написано, что нельзя носить серьги и красить волосы?

— Блин, Севка!

— Ну что, Жень?

Она вздохнула тяжело и закатила глаза к потолку. Хотя я видел, что больше всего ей хочется заржать. Но это было бы непедагогично, поэтому крепилась изо всех сил.

— Выпер и сказал, чтобы без родителей не появлялся в школе. Я сказал, что родители далеко. Он начал докапываться, с кем я живу. Я сказал, что с сестрой. Он сестру потребовал. Но я сказал, что сестра точно не придет. Или что, надо было сказать, что сестра в соседнем кабинете?

— Дебил малолетний! — прошипела Женька. — Пошли!

— Куда? — испугался я.

— К директору.

Она сделала полицейский разворот и понеслась к лестнице. Мне осталось только пожать плечами и последовать за ней. И надеяться, что она в очередной раз меня вытащит. Я готов был за это даже полы дома помыть.

К директорскому кабинету мы подошли одновременно со звонком.

— Это что? — брезгливо выпятила губу Валитра, разглядывая меня.

Стараясь быть предельно корректным, я изложил ситуацию. Разумеется, опустив свой последний пассаж про каблуки. Все выглядело так, что Коротан выставил меня за прическу и серьгу. Наверно, мне должно было быть стыдно — но нет, не было. Ни капли. Если бы он не погнал про геев, то и я не стал бы кусать его за жопу.

— Прямо так и сказал — что только геи красят волосы? — уточнила Валитра, сдвинув брови.

— Так и сказал, — тут я против правды не погрешил, все слышали.

Они с Женькой многозначительно переглянулись. Похоже, тут было что-то такое… чего я не знал. И, кажется, сегодня пивная рука выпала не мне.

— Иди, Всеволод, — Валитра дернула подбородком в сторону выхода. — Придешь домой — помой голову, а то ты на бешеного ежа похож. И футболку найди поскромнее.

— Спасибо, Валерия Ильинична. Найду. Помою.

Сделав постную мину, я пошел к двери, но она распахнулась, чуть не убив меня.

— А с какой стати вы вламываетесь в мой кабинет как к себе домой, Андрей Ильич? — Валитру аж перекосило от возмущения.

— Я стучал. А, он уже здесь, — окрысился Коротан. — Простите, Валерия Ильинична, но…

— Иди, Всеволод! — поморщившись, повторила Валитра. — И дверь закрой.

Дверь я, конечно, закрыл, но, поскольку секретарши за столом не было, прилип ухом. И с удовольствием послушал, как директриса устроила Коротану выволочку за «недопустимое обращение с учениками».

— Вас уже неоднократно предупреждали, Андрей Ильич, — вопила она так, что дверь вибрировала мне в ухо. — Я молчу о том, что в школьном уставе не прописан запрет на украшения и модные прически. Конечно, если они слишком вызывающие, мы просим привести себя в порядок, но уж точно не в такой форме. Вы снова позволили себе намеки на сексуальную ориентацию, хотя я вас предупреждала. Знаете, ваша навязчивая фиксация на этой теме наводит на определенные мысли.

Коротан пытался что-то сказать, но ему не удалось. Правда, и мне не удалось дослушать, потому что вернулась секретарша Таня и прогнала. Пришлось идти на алгебру. Лидка и Вербицкая что-то спрашивали, я что-то отвечал, а сам косился на Машку, благо был повод повернуться к последней парте.

Она еще больше похудела, щеки ввалились, под глазами легли темные круги. Настоящий синяк, уже желтый, все еще был виден на скуле. А пальцы — тонкие-тонкие, как веточки. И так вдруг стало ее жаль, аж в носу защипало. И вдруг захотелось обнять. Без всякой эротики. Просто такое… немножко тепла, что ли? Как мама когда-то обнимала, давно-давно. Когда еще не бросала меня без конца одного.

И тут же стало неловко и стыдно. Как будто оказался голым у всех на виду. И даже, наверно, готов был поблагодарить Кешего, который что-то такое ляпнул про ориентацию. Сдернул меня с этих мыслей, с этого желания. А тут и Женька вошла, начался урок.

А ухо все так же жгло. Мне туда Зинка радар вставила, что ли? Радар, настроенный на Машкин взгляд. Терпел, терпел и не выдержал, обернулся. Буркнул:

— Линейку одолжите?

— На, — Вербицкая среагировала мгновенно.

Я протянул руку, а сам завис на линии огня.

Беги, идиот! Беги!!!

Поздно. Уже убила.

— Мирский, я долго буду твоим затылком крашеным любоваться?

Под смешочки отвернулся — с трудом. Словно привязанный ее взглядом. Стало тяжело дышать, и желудок резануло острой болью.

Здравствуй, специфический гастрит. Это снова ты?

Ну да, ну да, у нормальных людей от любви сердце болит, а у такой сволочи, как Мирский, — брюхо.

От любви? Да ладно! Кто там сказал «любовь»? Выйди из класса!

— Мог бы и у меня взять, — обиженно фыркнула Лидка.

— Что взять? — я посмотрел на нее, пытаясь сообразить, о чем она вообще.

— Линейку.

— А-а-а, — протянул тупо, глядя на линейку, зажатую в руке.

Придумать бы еще, зачем она мне нужна. Может, поля начертить в тетради? Но они там уже есть. Так и не придумал. Зато можно было еще раз повернуться и отдать.

— Мирский, долго будешь вертеться? Иди к доске!

Спасибо, Женечка, я тебя тоже очень люблю.

— Пиши. Три умножить на логарифм икс по основанию эм…

Я записывал условие, решал неравенство, а сам все косил туда — на последнюю парту в среднем ряду. Иногда ловил ее взгляд, короткий и острый, как укол иглой. И тогда мел почему-то крошился в руке, а цифры и буквы на доске начинали расплываться…