Часть третья. Глава 2
Следующей остановкой для хирда стал Ярославаль, где, по словам Седого, формировался караван до Макарьева и далее, до Астархана, в составе которого непременно будут военные корабли, оснащенные пушками, сопровождающие купцов по пути к Хвалынскому морю и пресекающие разбойничьи нападения на торговцев, имевшие, увы, место в низовьях Волги. Также военные галеры везли к местам службы и государевых воев, задачей которых являлась защита растущих поселений в Поволжье и укрепление границ царства от степняков и лихих людей всех мастей.
Однако, выяснилось, что караван ушел буквально вчера. Новость эту сообщили мальчишки, рыбачившие неподалеку от главной пристани у крутого берега Волги, где норды желали пришвартоваться. Посовещавшись, путешественники решили: раз уж так случилось, надо отдохнуть пару дней, посмотреть город, бывший, как сообщил расстроенный опозданием Митрий, чуть ли не вторым в государстве центром ремесла и торговли, после Новограда, разумеется...
Передохнуть, помыться и расслабиться новоградский купец предложил на постоялом дворе еще одного своего знакомца, некоего Пафнутия Кряжа.
— Заведеньице его на берегу Которосли, не в центре города, зато пристань своя небольшая, сад яблоневый и огород рядом, — агитировал попутчиков оправившийся от досады Митрий Селятович. — Жена Пафнутия, Евпраксия, знатные квасы ставит на ягодах и фруктах, а уж какую душепарку к столу подает! — мечтательно закатил глаза Седой. — И огурчики малосольные у неё — самый смак, думаю, уж поспели… Мужик Кряж хозяйственный, кухарит сам и брагу тоже отменную я у него не раз кушал… Идем, чего тянуть, Ярило вон, того гляди, темечко напечет!
Это правда: дневное светило поднималось все выше, поджаривая открытые части тела и слепя глаза. Когг и драккар свернули на стрелке, которой ознаменовывался край городского поселения, в правый приток Волги, и, пройдя по нему пару сотен метров, причалили к мосткам рядом с лестницей, ведущей наверх, к огороженному высоким забором участку, определенному купцом как искомое место.
— Пафнутий, принимай гостей, старый хрыч! — зычно выкрикнул улыбающийся Митрий, первым сойдя на мостки и начав подниматься по деревянной лестнице.
Норды, определив очередность дежурства на судне (товар все-таки охранять надо) потянулись за гидом. Эйрин помогала Гудрун одолеть довольно-таки крутой подъем, удивляясь про себя поразительной тишине вокруг, нарушаемой мычанием коровы где-то невдалеке.
«Странно как-то, вроде уже не рань несусветная, а прям как в могиле…Что случилось тут или это норма для местных?» — подумалось девушке.
Когда же толпа гостей оказалась на территории постоялого двора, нашлось объяснение затишью: зрелище разбитых окон, поломанной дубовой мебели, валяющейся на траве перед бревенчатым основательным строением вперемежку с черепками битой посуды, рваными матрасами, подушками, какими-то тряпками (или простынями?), висящей на одной петле массивной двери внутрь помещения, бродящих бесконтрольно по двору кур и тройки молодых поросят, напоминало итог «мамаева побоища».
Посреди разгрома, на ступеньках дома, сидел совершенно потерянный мужик неопределенного возраста с синяком под глазом, разбитыми губами и костяшками пальцев на одной руке и с повязкой, придерживающей локоть второй. Около него стоял растерянный Митрий Селятович и приговаривал:
— Друг милый, да как же…? Да что ж тут приключилось-то, а? Где жена-то твоя? Дети? Ну, говори, Кряж, чего стряслось?
Несчастный Пафнутий (ну, а кто еще?) поднял помятую физиономию к говорящему и…заплакал, да так горько, что Седой не смог не присесть рядом и не обнять старого приятеля..
— Ну-ну, чегой-то ты так-то? Ну, соберись! Неча перед людями сопли-то распускать, не пацан, чай! Говори, что произошло!
В это время из-за угла дома показались новые действующие лица: мальчишка лет 12-то, растрепанный и босой, худенькая девчушка примерно его лет, тоже то ли смущенная, то ли испуганная, старик, согнувшийся чуть ли не в пополам и опирающийся на суковатую палку, чтобы устоять, и полная высокая молодая женщина с таким же разбитым, как у хозяина, лицом, в рваной у ворота рубахе и грязном сарафане. Она-то и заголосила, когда увидела стоящих во дворе нордов:
— Ой, лишенькоооо! Ой, горе-горькоееее! Разорили, ироды, по миру пустииилиииии!
Митрий обернулся на шум и прикрикнул:
— Лушка, кончай вой! Поди сюды! И ты, Тимоха, подойди! Рассказывайте! Хозяин ваш, вижу, не в себе…
***
Из сбивчивого повествования слуг и редких реплик Пафнутия слушатели сложили неприглядную картину произошедшего. Оказалось, что погром учинили навязанные Кряжу постояльцы из тех государевых служак, что ушли с караваном в Макарьев, а подстрекателем в сем злодействе был, по общему мнению, хозяин другого подобного заведения, только повыше классом, Трофим Кривой, чей сын Дормидонт не раз сватался к дочери Кряжа Дашутке и был также не раз отвергнут ею, причем, последний — публично и жестко.
— Затаил обиду лютую Кривой на меня опосля Иванова дня — причитал Пафнутий, — вот и отыгрался! Подкупил ихнего командира, чтобы тот ко мне на постой определился…Оне и куражились тута неделю, пока обоз собирался. Женку и детей я сразу к матери в деревню отпустил, от греха, а все одно не помогло…Всех моих подавальщиц перещупали, девки разбежались, я не держал..Стыдоба ведь какая! Пока пиво да брага была, только пили да задирались меж собой, а в последний день, узнав, что нету у меня запасов, пошли к Кривому, он их напоил до усеру да подначил, что я, мол, прячу брагу, жмусь…Ну и досталось всем, не пожалели тумаков… — вздохнул мужчина, кивнув на прислугу. — Как Митроху старого не пришибли, не знаю, он пытался усовестить, да куда там? С пьяных-то глаз кому правда нужна?
— А стража куда смотрела, нечто совсем никто не слыхал? — спросил Седой. — Трофим, конечно, сволочь, но соседи-то твои, воды в рот набрали?
— Да уехали все, почитай, как только в городе народу понаехало! Ты думаешь, такое впервые? То-то! Каждый год кто-то наживается, а кто-то потери считает…Нет, такого — он махнул рукой на разгром, — не припомню…Под шумок мне Кривой отомстил за сынка свово, а ведь только-только я все наладил… — опустил голову хозяин двора.
— Да уж, дела… — огладил в задумчивости бороду Митрий Седой. — Думал я пару дней у тебя побыть, припозднился вишь, с товаром своим, да все равно парням отдохнуть надо…Расхваливал заморским гостям твой дом…
Тут Пафнутий, наконец, взглянул на рассредоточившихся по двору нордов, и глаза его округлились..
— Батюшки святы, Митрий, да это ж нордманы! Никак сам Ветерок Густафссон? — воскликнул побитый трактирщик. — Ой, гости дорогие, простите! — Он довольно резво подскочил, засуетился было, но вдруг опять шлепнулся на ступеньку и заныл по бабьи, — Как же я теперь? Куда ж я вас определю-то в таком разорении? Ой, горе мне, позор! Руки не поднять, ни убрать, ни сготовить! Да чтоб этому Кривому век сына не женить! Гад ползучий, фуфлыга брыдлый, окаём ерохвостый, кащей псоватый, шинора пятигузный!Тьфу, пропасть!
Прооравшись, Пафнутий вцепился в сидящего рядом купца и взмолился:
— Друг мой, Спасителем прошу, помоги! — потом посмотрел на северян и повторил — Парни, помогите, ради богов! Кормить-поить буду, только не бросьте в беде, наведите порядок! Вас вона сколько, а мои-то и баньку затопят, и постирать чего,а? Будьте добреньки, окажите вспомошение! Лушка, Тимоха, Грушка, поклонитесь благодетелям, за меня просите!
Молодежь, смекнув, что гости сразу не отказали, значит, дело выгореть может, бухнулись на колени перед нордами и давай голосить:
— Не оставьте милостью вашей, люди добрые! Окажите помощь посильную сирым и убогим! Вовек щедрость вашу не забудем, денно и нощно молить за вас святителей станем!
«Цирк уехал, клоуны остались» -сквозь смех, переглянувшись с отцом и Эйвиндом, подумала Эйрин. Хваткий, однако, пострадавший!
Хирд как обычно, грохнул смехом, и завертелась карусель помощи! Лушка, подхватившись и забыв про пострадавшее личико, засуетилась вокруг рослых молодцов, распределяя работу по сбору поломанных лавок и прочего, старик Митроха, вдруг обретший живость, посеменил куда-то за «струментом», чтобы поправить двери и что можно из мебели, Грушка с Тимохой принялись отлавливать и загонять на задний двор кур и свинок, Митрий , переговорив с Пафнутием, взяв Эйрика и пару парней, отправился к кому-то в город за продуктами, а Гудрун, приобняв хозяина, повела его лечиться.
Эйрин, услышав очередной протяжный стон коровы, пошла искать страдалицу: со слов Грушки, их Пеструха подпускала к себе только хозяина и хозяйскую дочь (тварюга неблагодарная, я ей и травки свежей, и хлебца с солью, а она, зараза, хвостом лупит почем зря, второй день недоена, как бы не заболела…).
Искомая тварюга нашлась в дальней части скотного сарая. Корова смотрела грустно, мычала и чуть не плакала, как показалось попаданке. Ирина подошла с тихими словами, погладила несчастную, напевая, присела на скамеечку и размяла пальцы: доить корову ей не приходилось. Но, как говориться, мастерство не пропьешь!
Грушка, сообразив, что гостья готова освободить скотину (ну и ее заодно) от бремени, притащила ведро (чистое!), воды, полотенце, и тихо «отползла», рассудив, что ее присутствие нежелательно. Ирина, помолясь, помассировала вымя, не переставая мурлыкать колыбельную (ну, что в голову пришло!), обмыла и с силой потянула за коровьи соски…Пеструха, то ли загипнотизированная пением, то ли уставшая страдать, стояла спокойно, и упругие струйки желтоватого (жирного, знать) молока застучали в подставленное ведро…Слава богу, справились!