Глава 2

Я развернулась так резко, что гравий скрипнул под подошвами моих ботинок, а щеки по-прежнему горели от его слов – «дорогая фантазия». Это было до боли знакомо, слишком похоже на Кирилла, который сначала обесценивал мои идеи, называя их наивными и оторванными от жизни, а затем, слегка изменив, продавал как свои собственные гениальные прорывы. Чувствуя на спине его тяжёлый, изучающий взгляд, я заставляла себя идти ровно, с высоко поднятой головой, словно на мне была невидимая корона, а не груз прошлого и отчаянная нужда в этом проекте. Каждый шаг давался с трудом – хотелось бежать, но я не позволяла себе этой слабости. Битва. Я была права, это будет именно битва: за каждую смету, за каждый саженец, за каждую горсть исторически достоверного гравия. И я была к ней готова. Годы, прошедшие после предательства Кирилла, научили меня сражаться: сначала с коллекторами и судебными приставами, потом с собственным отчаянием, и наконец за своё имя в профессии, за крошечные заказы, которые позволяли нам с Лёвой держаться на плаву. Я научилась быть твёрдой, как сталь, поскольку мягкость была непозволительной роскошью. Приблизившись к фонтану, я увидела Лёву, который сидел на корточках у разбитой чаши, так поглощённый своим занятием, что, казалось, не замечал ничего вокруг. Его светлые волосы растрепались, кончик языка сосредоточенно высунулся. Я опустилась рядом с ним, стараясь выровнять дыхание. – Что рисуешь? Он ответил не сразу, проводя последнюю, решающую линию грифелем, а затем повернул ко мне альбом. На листе была не просто заросшая мхом руина – в его версии из трещин в камне росли причудливые, сказочные цветы, а в центре чаши, где должна была быть вода, сидела крошечная фея. Он видел не то, что есть, а то, что могло бы быть. Совсем как я. – Очень красиво, Лёва, – я провела рукой по его волосам. – Ты видишь душу этого места. Он прижался ко мне, и я обняла его, вдыхая знакомый запах детского шампуня и карандашной стружки. В этот момент я чувствовала себя непобедимой – ради него я была готова свернуть горы, не то что спорить с каким-то заносчивым архитектором. – Мам, а тот дядя злой? – неожиданно тихо спросил он, не поднимая глаз от рисунка. Моё сердце сжалось. Он всё слышал и почувствовал, конечно же. – Нет, солнышко, он не злой, – я старалась, чтобы голос звучал ровно и успокаивающе. – Он просто другой. Он строит дом, а мы сад, и мы пока не договорились, где будет проходить граница. Но мы обязательно договоримся. Именно в этот момент я услышала крик, донёсшийся со стороны главного входа в усадьбу – резкий, злой, с нотками пьяной обиды. Инстинктивно притянув Лёву ближе к себе, я поднялась на ноги, пытаясь разглядеть источник шума. – …я на тебя горбатился, а ты меня вышвырнул! Думал, я утрусь? К террасе, где всё ещё стоял Дмитрий Воронцов со своим прорабом, быстрой, шатающейся походкой приближался неопрятный мужчина в грязной спецовке. Лицо его было красным и одутловатым. – Воронцов! Выходи, поговорим как мужик с мужиком! Или ты только со своими юристами смелый? Прораб что-то быстро сказал Дмитрию, но тот лишь едва заметно качнул головой, давая понять, что справится сам. Он спустился со ступеней и пошёл навстречу незваному гостю спокойно, не ускоряя шага, с тем же непроницаемым выражением лица. – Уходи, Фёдор, – голос Дмитрия был тихим, но прозвучал на удивление отчётливо в застывшем воздухе. – Мы с тобой всё решили. Тебе заплатили расчёт. – Расчёт? Эту подачку ты называешь расчётом? – мужчина, которого звали Фёдор, ткнул в его сторону грязным пальцем. – Я тут пахал, пока ты в своём кабинетике чертежи разглядывал! А за одну ошибку сразу за ворота! Да я тебе эту стройку по кирпичику разнесу! Подойдя почти вплотную к Дмитрию, который был на голову выше и вдвое шире в плечах, Фёдор, казалось, нисколько не смущался разницей в габаритах. Он брызгал слюной, его глаза были налиты кровью, и я поняла, что он не просто пьян, он был в ярости, на грани потери контроля. Мне стало по-настоящему страшно – не за себя, а за Лёву. Попятившись и увлекая сына за собой, я укрылась за остатки мраморной скамьи, которая могла послужить хоть каким-то укрытием. Лёва вцепился в мою руку, его глаза стали огромными. Дмитрий стоял неподвижно, как скала, не отвечая на оскорбления, а просто смотря на дебошира. В этом молчании было больше силы, чем во всех криках Фёдора. – Ты украл у меня работу! У моих детей кусок хлеба изо рта вытащил! – не унимался тот, но внезапно заметил нас. Его мутный взгляд переместился с Дмитрия на меня, потом на Лёву, спрятавшегося за моей спиной. На его лице появилась гадкая, кривая ухмылка. – О, а это что за свита? Решил баб сюда водить? А с ребёнком! Не боишься, что ему тут кирпич на голову упадёт, а, начальник? Или тут всё так надёжно, как те балки, что ты меня заставил ставить? Он сделал шаг в нашу сторону, и вот тогда всё изменилось. До этого момента Дмитрий Воронцов был неподвижен, но когда Фёдор двинулся к нам, он отреагировал с молниеносной быстротой. Не бросаясь и не замахиваясь, он просто сделал один широкий шаг вперёд и вбок, оказываясь ровно на пути пьяного рабочего. Не сказав ни слова, он встал между нами, физически заслонив меня и моего сына своей широкой спиной. Это было не театральное, не показное действие – это был инстинкт, рефлекс защитника. – Пойдём, Фёдор, – его голос прозвучал ещё тише, но в нём появились стальные нотки, от которых у меня по спине пробежал холодок. – Твой разговор со мной. Их не трогай. – А то что? – взвился рабочий, но его пьяная бравада явно пошла на убыль. Одно дело кричать на неподвижную мишень, и совсем другое – столкнуться с тихой, сфокусированной угрозой. Дмитрий медленно, почти лениво поднял руку и положил её на плечо Фёдору. Не ударил, не толкнул – просто положил. Но я видела, как напряглись мышцы на его предплечье под закатанным рукавом рубашки, и как пошатнулся от этого простого движения дебошир. – А то ты уйдёшь отсюда прямо сейчас. Либо сам, либо с моей помощью. Выбирай. Наступила густая, звенящая тишина. Было слышно, как где-то в липах стрекочут кузнечики и как тяжело, с присвистом, дышит Фёдор. Он смотрел на руку Дмитрия на своём плече, потом на его спокойное лицо, и что-то в нём сломалось. Он сдулся, как проколотый шарик. – Ладно… ладно, уберусь, – пробормотал он, стряхивая руку Воронцова. – Но ты ещё пожалеешь, понял? Развернувшись, он уже не крича, а что-то бормоча себе под нос, побрёл прочь, к воротам. Дмитрий смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом аллеи, и только тогда повернулся. Его взгляд нашёл меня за скамьёй, на долю секунды задержался на моём лице, потом скользнул к Лёве, который всё ещё крепко держал меня за руку. На его лице не было ни гордости, ни злости, ни даже облегчения – ничего. Будто он только что не предотвратил потенциально опасную ситуацию, а просто вынес мусор. Коротко кивнув прорабу, который всё это время стоял на террасе с телефоном в руке, готовый звонить в полицию, он развернулся и, не сказав нам ни слова, пошёл обратно к дому, снова превратившись в холодного и неприступного владельца компании «Наследие». А я осталась стоять, чувствуя, как бешено колотится сердце, и смотрела на его удаляющуюся спину, понимая, что только что увидела что-то важное – что-то, что никак не вязалось с образом прагматичного дельца, считающего деньги и критикующего мои «фантазии». Кирилл в подобной ситуации устроил бы спектакль – кричал бы громче всех, размахивал руками, обещал вызвать «своих людей», а потом долго рассказывал, как героически он нас спас. Дмитрий не сказал ничего, он просто сделал – молча встал стеной. Эта молчаливая, не требующая благодарности защита впечатлила меня гораздо больше, чем любые громкие слова и обещания, которые я слышала в прошлой жизни. Контраст был настолько ошеломляющим, что я на несколько мгновений забыла и про дренаж, и про немецкие розы, впервые подумав, что эта битва может оказаться совсем не такой, как я себе представляла. Когда адреналин начал отступать, на смену ему пришла неприятная, ватная слабость в коленях. Крепче сжав ладонь Лёвы – холодную и влажную – я опустилась перед ним на корточки, заглядывая в его испуганные глаза. – Всё в порядке, малыш. Слышишь? Всё закончилось. Плохой дядя ушёл. Лёва молчал, только нижняя губа его едва заметно дрожала. Он не плакал – перестал плакать по любому поводу года в четыре, после того как Кирилл сказал ему, что «настоящие мужчины не ревут». Ещё одна рана, которую оставил после себя этот человек. – Он… он хотел тебя обидеть? – прошептал Лёва. – Нет, что ты. Он просто был очень зол и громко кричал, – я старалась говорить как можно спокойнее, хотя внутри у меня всё ещё бушевала буря. – А другой дядя, видишь? Он его прогнал. Так что мы в полной безопасности. Прижав его к себе, я почувствовала, как его маленькое тельце было напряжено, словно струна. Сколько же ему пришлось пережить? Уход человека, которого он считал отцом, наше вечное безденежье, мои слёзы по ночам, которые, как я думала, он не слышит, а теперь ещё и это. Острый, почти невыносимый приступ вины накрыл меня за то, что вообще привезла его сюда, на эту стройплощадку, в этот мир взрослых, уродливых конфликтов. – Поехали домой, Лёва, – сказала я, принимая единственно верное решение. – На сегодня хватит приключений. Порисуем дома, я сделаю твои любимые сырники. Хочешь? Он медленно кивнул, не отпуская моей руки. Собрав его карандаши и альбом, я закинула на плечо тубус с чертежами, который вдруг показался неимоверно тяжёлым, и повела сына к машине. Старалась не смотреть в сторону главного дома, где за одним из пустых оконных проёмов мне на мгновение почудился тёмный силуэт. Не хотелось снова встречаться взглядом с Дмитрием Воронцовым – я не знала, что должна чувствовать по отношению к нему, и эта неопределённость пугала меня больше открытой враждебности. В машине Лёва сразу забрался на заднее сиденье и уткнулся в окно. Я знала, что он не будет задавать вопросов – он переварит увиденное молча, а затем, возможно, это проявится в его рисунках в виде тёмных, тревожных штрихов или фигур с искажёнными лицами. Дорога обратно в город показалась бесконечной. Ведя машину на автомате, я снова и снова прокручивала в голове сцену у фонтана. Образ Дмитрия, заслонившего нас собой, не выходил из головы – это было так по-мужски, но не в том пошлом, маюскульном смысле, которым так кичился Кирилл, а в каком-то другом, первобытном, надёжном. Он не играл роль, он просто защищал без слов, без позёрства, без ожидания аплодисментов. И это было опасно – опасно, потому что это было именно то, по чему изголодалась моя душа. По простой, молчаливой надёжности, по ощущению, что рядом есть стена, на которую можно опереться. Но я не могла себе этого позволить, зная, чем заканчивается доверие – руинами, долгами и разбитым сердцем. Стена в любой момент может обрушиться и похоронить тебя под обломками. Пытаясь вернуть ту холодную, праведную ярость, которую испытывала во время нашего спора, я старалась снова увидеть в нём лишь циничного дельца, экономящего на дренажных трубах. Но не получалось – теперь его образ раздвоился. Был Дмитрий-прагматик, с которым я буду воевать, и был Дмитрий-защитник, которому я была против своей воли благодарна. И как совместить эти две ипостаси в одном человеке, я не представляла. Вернувшись в нашу крошечную, но уютную квартиру, я почувствовала облегчение – здесь всё было знакомо и безопасно, здесь были наши правила. Лёва сразу прошёл в свою комнату, и я услышала, как он шуршит бумагой. Поставив чайник и прислонившись к кухонному столу, я набрала номер Ольги – мне нужен был её трезвый, юридический взгляд на вещи, нужно было, чтобы она вернула меня на землю из этих сумбурных эмоций.