Глава 25

Утро началось с телефонного звонка из полиции. Я стояла на кухне, наливая Лёве сок, когда телефон завибрировал на столе. Незнакомый номер, городской. – Анна Сергеевна Ветрова? – голос был официальным, вежливым. – Следственный отдел. Вам необходимо сегодня подъехать для дачи показаний по инциденту на объекте «Тихие холмы». Удобно в одиннадцать? – Да, конечно, – ответила я, и внутри всё сжалось. Кирилл. Мне предстоит официально зафиксировать всё, что он сделал. Последний раз столкнуться с его присутствием, пусть и опосредованно. Лёва смотрел на меня серьёзными глазами. – Тебе надо уходить? – Да, солнышко. Ненадолго. Анна Петровна посидит с тобой. Здание полиции встретило меня запахом казённых коридоров – смесь линолеума, хлорки и чего-то ещё, неуловимо тревожного. Я поднялась на третий этаж, нашла нужный кабинет. За столом сидел мужчина лет сорока с усталым лицом и внимательными глазами – майор Новиков, как представилась табличка. – Присаживайтесь, Анна Сергеевна, – он указал на стул напротив. – Долго не задержу. Мне нужно ваше официальное заявление о событиях вечера девятого октября на территории объекта «Тихие холмы». Я рассказывала, а он печатал на компьютере, иногда уточняя детали. О звонке от охраны. О канистре с бензином. О том, как Кирилл кричал, что «всё должно сгореть». О том, как его задержали. Говорила ровно, без эмоций, как будто рассказывала не о человеке, который когда-то был частью моей жизни, а о постороннем преступнике. – У нас есть видеозапись с камер наблюдения, – сказал майор, когда я закончила. – Показания охранников. Экспертиза канистры подтвердила наличие бензина. Плюс беседка действительно была частично облита легковоспламеняющейся жидкостью. Это покушение на поджог, статья сто шестьдесят седьмая. Плюс нарушение ограничительного приказа. Суд по избранию меры пресечения через два дня. Ваш представитель будет? – Да, Ольга Крылова. Мой адвокат. Он кивнул. – Тогда всё. Распишитесь здесь, пожалуйста. Я подписала протокол, встала, собираясь уйти, когда майор вдруг сказал: – Анна Сергеевна, одно личное замечание. Не как следователь, а как человек. – Он снял очки, потёр переносицу. – Я видел много таких дел. Когда люди не могут отпустить прошлое, не могут принять поражение. Соколов – классический случай. Он сам себя загнал в угол своей жадностью и злобой. Вы правильно сделали, что не поддались на шантаж, не испугались. Это спасло вас. Я кивнула, не зная, что ответить. – Спасибо. Выходя из здания, я позвонила Ольге. Она взяла сразу. – Ну что, дала показания? – Да. Суд в среду в два часа. – Я буду там, – подтвердила Ольга. – Не волнуйся. Это формальность. С такими уликами ему светит только арест до суда. А потом реальный срок. Года три минимум, а может, и больше, если прокурор постарается. – Оль, а Гаврилов? Что с ним? – О, тут интересно, – в её голосе появилось профессиональное удовлетворение. – Он сейчас даёт подробные показания, надеется на сделку со следствием. Рассказывает всё – как планировал подставу, где арендовал машину, похожую на Катину, кому платил за фальшивые документы. Детектив говорит, дело железобетонное. Даже с учётом сотрудничества – лет пять получит точно. Мошенничество в крупном размере, шантаж, клевета. Я выдохнула. Пять лет. Пять лет, когда он не сможет никому навредить. – Справедливость. – Да. Наконец-то справедливость. Остаток дня я провела дома с Лёвой. Мы пекли печенье – его любимое, с шоколадной крошкой. Он раскатывал тесто, серьёзно высунув кончик языка от усердия, а я вырезала формочками фигурки – звёздочки, сердечки, цветочки. Тесто липло к рукам, мука была повсюду – на столе, на полу, на наших лицах. Мы смеялись, когда Лёва случайно чихнул, и облако муки поднялось в воздух. – Мам, смотри! Ты как привидение! – хихикал он, показывая на мои белые от муки волосы. – А ты как снеговик! – я потрепала его по носу, оставляя мучной след. Это был обычный, простой момент. Такой, каких у нас не было уже давно – без тревоги, без оглядки через плечо, без тяжести на сердце. Мы просто были мамой и сыном, проводящими время вместе. И это было бесценно. Вечером, когда Лёва уже спал, обнимая своего потрёпанного медведя, мне написал Дима. «Приглашаю вас завтра вечером в больницу. Мама очень хочет познакомиться с тобой и Лёвой. Катя тоже будет. Знаю, ты будешь покупать цветы. Мама любит белые хризантемы» Я улыбнулась, читая сообщение. Его мама хотела познакомиться. Это был важный шаг. Очень важный. «С удовольствием. Во сколько?» «В шесть. Я заеду за вами в половине шестого». «Хорошо. До завтра». Короткая пауза, потом: «Скучаю. Хотя видел тебя только вчера». Моё сердце сделало сальто. «Я тоже». На следующий день я метался по квартире, не зная, что надеть. Встреча с матерью Димы – это было серьёзно. Официально. Я перемерила три платья, четыре блузки, в итоге остановилась на простом тёмно-синем платье с белым воротничком – строго, но не мрачно. Лёву одела в его лучшую рубашку и брюки, пригладила непослушные волосы. – Мам, а зачем мы так нарядились? – спросил он, вертясь перед зеркалом. – Мы идём знакомиться с очень важными людьми, – объяснила я. – С мамой и сестрой дяди Димы. Нужно произвести хорошее впечатление. – А они добрые? – Очень, – заверила я, хотя сама нервничала не меньше его. Ровно в половине шестого раздался звонок в дверь. – Вы оба прекрасно выглядите, – сказал Дима, окидывая нас взглядом, и в его глазах было тёплое одобрение. По дороге в больницу он рассказывал, что маме гораздо лучше, её уже переводят из кардиологии в обычную терапию, скоро выпишут. Что Катя не отходит от неё ни на шаг. Что они обе очень хотят нас увидеть, поблагодарить. – Только не волнуйся, – добавил он, видя, как я нервно тереблю ремешок сумки. – Мама очень добрая. Она тебя полюбит. Как и я. Последние слова он произнёс тихо, почти небрежно, но они ударили меня в самое сердце. «Как и я». Он любит меня. Я знала это, чувствовала, но услышать вслух было совсем другим. Больница встретила нас привычным запахом и тишиной коридоров. Мы поднялись на четвёртый этаж, прошли по длинному коридору к палате номер четыреста двенадцать. Дима постучал и открыл дверь. Палата была небольшая, светлая, с двумя кроватями. На одной, у окна, полулежала женщина лет шестидесяти – хрупкая, с седыми волосами, убранными в аккуратный пучок, с добрым лицом. Рядом с ней на стуле сидела молодая женщина лет двадцати восьми – тёмные волосы до плеч, большие глаза, похожие на Димины. Катя. – Мама, Катюша, – Дима вошёл первым, – это Анна. И её сын Лёва. Мать Димы улыбнулась тёплой, открытой улыбкой, которая мгновенно растопила мою нервозность. – Анна, милая, проходите, – её голос был слабым, но искренним. – Я так рада вас видеть. Дима столько о вас рассказывал. Я подошла, протянула букет. – Здравствуйте. Это вам. Дима сказал, вы любите хризантемы. – Мои любимые, – она взяла цветы, поднесла к лицу, вдохнула аромат. – Спасибо, дорогая. Катюша, поставь их в воду, пожалуйста. Катя встала, взяла букет, но прежде чем уйти, подошла ко мне и неожиданно обняла – крепко, отчаянно. – Спасибо вам, – прошептала она, и голос дрожал. – Спасибо за то, что заметили те розы. За то, что помогли Диме меня спасти. Я… я не знаю, как вас благодарить. Я обняла её в ответ, почувствовав, как она вся дрожит от сдерживаемых слёз. – Не надо благодарности, – сказала я тихо. – Я рада, что смогла помочь. Катя отстранилась, вытерла глаза и взяла букет, пошла искать вазу. А мать Димы протянула ко мне руку. – Садитесь, Анна. Познакомимся поближе. – Она посмотрела на Лёву, который стоял рядом со мной, вцепившись в мою руку. – А это твой сынок? Какой красивый мальчик. Как тебя зовут? – Лёва, – ответил он тихо, застенчиво. – Лёва, – повторила она мягко. – Дима рассказал, что ты очень помог нам. Заметил розы на фотографии. Это правда? Лёва кивнул, краснея. – Я сразу понял, что они не должны цвести осенью. Мама учила меня про растения. – Какой умный мальчик, – мать Димы улыбнулась. – Лёва, спасибо тебе. Ты очень помог нашей семье. Без тебя мы бы не узнали правду так быстро. Лёва просиял от гордости и немного расслабился. Мы сели – я на стул рядом с кроватью, Лёва устроился на моих коленях, Дима встал у изголовья, положив руку на плечо матери. Катя вернулась с вазой, поставила цветы на подоконник и тоже села. – Дима рассказал мне о вас, – начала мать, и её глаза, такие же тёмные, как у сына, смотрели на меня внимательно, но без оценки, без холода. – О том, через что вы прошли. О вашем бывшем муже. О том, как вы одна растите сына и строите карьеру. Это требует невероятной силы. Я не ожидала такой откровенности, такого прямого разговора. На мгновение растерялась, не зная, что ответить. – Я просто делала то, что должна была, – сказала я наконец. – У меня не было выбора. У меня был Лёва, и я должна была ради него выстоять. – Выбор был, – мягко возразила она. – Всегда есть выбор. Можно было сломаться, опустить руки, стать жертвой. Вы выбрали бороться. Это достойно уважения. Её слова легли в душу тёплым камнем. Я чувствовала, как Дима сжал плечо матери – благодарный, гордый жест. – Дима нашёл в вас не только талантливого архитектора, – продолжала она, и теперь её взгляд переместился на сына. – Он нашёл человека, который понимает, что такое ответственность. Семья. Верность. – Она снова посмотрела на меня. – Держи её крепче, Димочка. Таких женщин дважды не встречают. Дима улыбнулся – редкой, тёплой улыбкой, которая преображала его суровое лицо. – Я знаю, мама. Я держу. Я покраснела, опустив взгляд. Сердце билось так громко, что казалось, все в палате его слышат. Мы проговорили ещё полчаса. Катя рассказывала, как страшно ей было все эти месяцы, как она просыпалась по ночам в холодном поту, боясь, что вот-вот приедет полиция. Как облегчение, которое она почувствовала, когда Дима позвонил и сказал, что всё кончено, было настолько сильным, что она просто села на пол и расплакалась. Мать Димы слушала, гладила дочь по руке, а потом сказала мне: – Вы спасли мою девочку, Анна. Вы и ваш сын. Я никогда этого не забуду. Если вам когда-нибудь понадобится помощь – любая, в любое время – вы можете на нас рассчитывать. Мы теперь семья. Слово «семья» прозвучало так естественно, так тепло, что у меня снова защипало глаза. Я кивнула, не доверяя голосу. Когда мы прощались, Лёва подошёл к кровати и протянул матери Димы листок бумаги, сложенный вчетверо. – Это вам, – сказал он застенчиво. – Я нарисовал. Она развернула листок, и на её лице отразилось удивление, а потом нежность. На рисунке был сад, залитый солнцем, и три фигуры, держащиеся за руки. – Это мы, – объяснил Лёва. – Мама, я и дядя Дима. В саду, который мама делает. – Это прекрасно, – прошептала она, прижимая рисунок к груди. – Спасибо тебе, Лёва. Мы вышли из больницы, когда за окнами уже сгущались сумерки. Лёва держал меня за одну руку, Дима за другую, и мы шли к машине молча, но эта тишина была полна чего-то светлого, обнадёживающего. – Они тебе понравились? – спросил Дима, когда мы сели в машину, а Лёва уже задремал на заднем сиденье. – Очень, – ответила я искренне. – Твоя мама… она удивительная. Сильная. – Она пережила смерть отца, болезнь, теперь вот этот кошмар с Гавриловым, – Дима завёл мотор, но не тронулся с места, повернувшись ко мне. – И знаешь, что она мне сказала сегодня утром? Когда я приехал? – Что? – Что она рада, что всё это случилось. Я уставилась на него в шоке. – Как это рада? – Потому что, если бы не Гаврилов и Кирилл, если бы не весь этот ужас, я бы не встретил тебя. Не по-настоящему. Мы бы остались просто коллегами на объекте. Холодными, вежливыми, отстранёнными. А кризис сблизил нас. Заставил довериться друг другу. – Он протянул руку и коснулся моей щеки. – Она сказала: «Иногда самое страшное приводит к самому лучшему». Я закрыла глаза, прижимаясь к его ладони. – Она мудрая. – Да, – согласился он. – И она права.