Глава 24

Пробуждение было тяжелым. Я открыла глаза и несколько мгновений просто смотрела в потолок, где свет из окна рисовал бледные квадраты. Я еще не успела ничего вспомнить, но уже чувствовала, как по венам разливается холодная тревога. А потом в сознании всплыло одно слово. Сегодня. Встреча Димы с Гавриловым. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Семь утра на часах. Впереди были тринадцать часов мучительного ожидания. Встала, накинула халат и пошла на кухню ставить чайник. Движения были автоматическими: достать чашку, насыпать заварку, включить воду. Пока чайник закипал, я стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на город, который просыпался внизу. Машины ползли по проспекту, люди спешили на работу, в школы, по своим делам. Обычное утро. Для них – обычное. Для меня – нет. Телефон лежал на столе, экран был тёмным. Никаких сообщений от Димы. Конечно, никаких – он, наверное, сейчас с матерью в больнице, или дома готовится, или с детективом и полицией согласовывает последние детали операции. Операции. Это слово звучало так официально, так холодно. А за ним стоял живой человек, который вечером войдёт в ловушку, чтобы поймать другого человека. Опасного. Озлобленного. Непредсказуемого. Я сжала чашку с горячим чаем обеими руками, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри. – Мама? Я вздрогнула и обернулась. Лёва стоял в дверях кухни в своей пижаме с динозаврами, босой, с растрепанными волосами, и смотрел на меня своими большими, слишком взрослыми для шести лет глазами. – Доброе утро, солнышко, – я попыталась улыбнуться, но получилось, наверное, жалко. – Ты рано сегодня. Он не ответил сразу, а подошёл ближе, изучая моё лицо с той серьёзностью, которая всегда меня одновременно трогала и пугала. – Ты грустная? – спросил он наконец тихо. Я опустилась на корточки перед ним, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и погладила его по щеке. – Немного волнуюсь, солнышко. У дяди Димы сегодня очень важная встреча. Очень важное дело. И я переживаю, чтобы всё прошло хорошо. Лёва молчал, обрабатывая информацию, а потом обнял меня за шею и прижался. – Он сильный, – сказал он с такой уверенностью, будто излагал неоспоримый факт. – Он справится. Он же защитил нас от того плохого дяди тогда. Помнишь? Устами младенца. Я крепче обняла сына, уткнулась носом в его волосы и закрыла глаза. Из моих глаз против воли выдавились слёзы – не горькие, а какие-то светлые, очищающие. – Ты прав, малыш. Он сильный. Он справится. Я говорила это ему, но пыталась убедить саму себя. На «Тихих холмах» я появилась к девяти, и первое, что бросилось в глаза – охранники у главных ворот. Дима настоял на усиленной охране объекта, и теперь территория патрулировалась круглосуточно. Один из охранников – плотный мужчина лет пятидесяти с седыми усами – узнал меня и кивнул: – Доброе утро, Анна Сергеевна. – Доброе, Пётр Николаевич, – ответила я, останавливаясь. – Всё спокойно? – Тихо, как в церкви, – он усмехнулся. – Ночь прошла без происшествий. Дмитрий Андреевич звонил утром, велел быть особо бдительными сегодня. Сказал, что у него важное дело, и ему нужно, чтобы здесь всё было под контролем. Он не знал деталей, но чувствовал важность момента. Я кивнула, поблагодарила и прошла на территорию. Работать не получалось. Совсем. Я ходила по объекту с планшетом в руках, делая вид, что проверяю что-то, но на самом деле просто механически перемещалась из точки А в точку Б, не видя ничего. Остановилась у розария – здесь должны были через неделю высаживать кусты, земля уже подготовлена, размечена. Я смотрела на ровные ряды посадочных ям и не могла сосредоточиться. Передо мной стояла не будущая красота цветущих роз, а образ Димы, входящего в какое-то заброшенное здание в промзоне, где его ждёт человек, способный на шантаж, подставу, разрушение чужих жизней. – Анна Сергеевна, у вас всё в порядке? – голос Кости вырвал меня из оцепенения. Я моргнула, сфокусировала взгляд на его обеспокоенном лице. – Да, Костя. Прости. Задумалась. – Я уже третий раз спрашиваю про мульчу, – он осторожно улыбнулся. – Вы вообще меня слышите? Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох. – Прости. Сегодня тяжёлый день. Давай по мульче – бери того поставщика, что предлагал. Согласовываю. Он кивнул и ушёл, а я осталась стоять посреди будущего розария и чувствовать себя совершенно беспомощной. Время тянулось как густой мёд. Каждый час казался вечностью. К обеду я поняла, что больше не могу здесь находиться. Сказала бригаде, что уезжаю по срочным делам, села в машину и поехала домой. Там хотя бы можно было быть рядом с Лёвой, держать его за якорь реальности. Вечер начался с домашних дел, которые обычно успокаивали. Мы с Лёвой сделали уроки – он старательно выводил буквы в прописях, а я сидела рядом и пыталась не смотреть на часы каждые три минуты. Потом мы вместе готовили ужин – макароны с сыром, его любимое блюдо. Лёва натирал сыр на тёрке, высунув от усердия кончик языка, а я варила макароны и старалась не думать о том, что через несколько часов… Нет. Не думать. Дышать. Быть здесь и сейчас. После ужина Лёва ушёл в свою комнату рисовать – у него было задание от воспитательницы нарисовать «свою мечту». А я осталась на кухне с чашкой чая, который остывал на столе, пока я сидела неподвижно, глядя на телефон. Восемнадцать тридцать. Дима должен выехать на встречу в девятнадцать тридцать. Сама встреча назначена на двадцать ноль-ноль. Сколько она продлится? Полчаса? Час? Когда он сможет позвонить? Когда я узнаю, что всё закончилось? Что он жив, цел, что всё прошло по плану? Вопросы крутились в голове бесконечной каруселью, и у каждого вопроса не было ответа, только тревога. Девятнадцать ноль-ноль. Телефон завибрировал, и я схватила его так резко, что чуть не уронила. СМС от Димы. Всего несколько слов, но они были как глоток воздуха утопающему: «Выезжаю. Полиция на связи. Всё будет хорошо». Я смотрела на эти буквы, пытаясь вычитать между строк что-то ещё – уверенность? страх? решимость? – но текст был лаконичным, сухим, деловым. Пальцы дрожали, когда я набирала ответ: «Вернись целым. Мы ждём». Потом, после секундного колебания, добавила смайлик-сердечко. Нелепо, наверное, в такой момент посылать сердечки, как подросток, но что ещё я могла сделать? Как ещё передать то, что кричало внутри: вернись, пожалуйста, вернись, я не могу тебя потерять? Отправила. Сообщение ушло, две галочки стали синими – прочитано. Ответа не последовало. Конечно. Он уже за рулём, едет туда, где через час решится всё. Девятнадцать тридцать. Зазвонил телефон, и на экране высветилось имя Ольги. Я ответила, и голос прозвучал чужим, хриплым: – Алло? – Как ты? – голос Ольги был мягким, участливым, совсем не таким, каким она обычно разговаривала, когда обсуждала дела. – Схожу с ума, – призналась я. – Он уже выехал. Написал, что полиция на связи, но… Оль, я так боюсь. – Я знаю. Хочешь, я приеду? Посижу с тобой? Вместе легче ждать. Я подумала, представила её здесь, на моей кухне, и поняла, что не хочу. Не потому, что не ценю её заботу, а потому, что сейчас мне нужно было быть одной. Наедине со своим страхом, со своими молитвами. – Нет, спасибо. Я просто… буду ждать. Но позвони мне, если… если что-то узнаешь. Или если он тебе напишет. – Аня, он напишет тебе, – твёрдо сказала Ольга. – Ты первая, кому он позвонит, когда всё закончится. Но хорошо, я буду на связи. Позвони мне сразу, как он выйдет на связь. В любое время. Хоть в три ночи. – Хорошо. Мы попрощались, и тишина в квартире стала ещё гуще, ещё более давящей. Двадцать ноль-ноль. Я смотрела на часы, висящие на стене – старые, круглые, с громким тиканьем. Стрелки показывали ровно восемь. Час икс. Сейчас Дима приезжает на место встречи. Сейчас выходит из машины. Сейчас идёт к тому заброшенному складу или ангару, где его ждёт Гаврилов. Сейчас они здороваются, начинают разговор. Сейчас микрофон, спрятанный под одеждой Димы, передаёт каждое слово в фургон полиции, где сидят люди в наушниках, готовые ворваться при первом признаке опасности. Я сидела в абсолютной тишине, нарушаемой только тиканьем часов и далёким гулом машин за окном. Каждая секунда казалась часом. Каждая минута – вечностью. Двадцать пятнадцать. Ничего. Никаких звонков, никаких сообщений. Экран телефона оставался тёмным, безжизненным. Это нормально, говорила я себе. Это нормально, он не может звонить во время операции. Он там работает, выполняет задачу, получает признание от Гаврилова. Полиция контролирует ситуацию. Всё идёт по плану. Но страх грызёт изнутри, как крыса, прогрызающая дыру в стене – медленно, упорно, невыносимо. Двадцать тридцать. Я не выдержала. Пальцы сами потянулись к телефону, набрали сообщение: «Ты в порядке?» Отправила. Смотрела на экран. Сообщение доставлено, одна галочка, потом две. Но не прочитано. Серые галочки, не синие. Конечно не прочитано – он там, на месте, у него телефон наверняка на беззвучном режиме, в кармане, он не может его проверять, когда перед ним сидит человек, которого нужно разговорить, заставить признаться. Я встала, начала ходить по кухне. От стола к окну. От окна к плите. От плиты обратно к столу. Круг за кругом, как зверь в клетке. Двадцать сорок пять. Хватило. Я схватила телефон и позвонила Ольге. Она взяла после первого гудка. – Он не выходит на связь, – выпалила я без предисловий, и голос прозвучал на грани истерики. – Прошло уже сорок пять минут, Оль. Почему он не звонит? – Аня, дыши, – её голос был спокойным, профессиональным. – Сорок пять минут – это нормально. Операция может занять час, полтора. Им нужно время, чтобы получить все нужные признания, чтобы Гаврилов проговорился чётко, без недомолвок. Это не быстрый процесс. – А если что-то пошло не так? – прошептала я. – Если Гаврилов что-то заподозрил? Если там… – Тогда бы тебе уже позвонила полиция, – перебила Ольга твёрдо. – Если бы ситуация вышла из-под контроля, если бы они ворвались, если бы Дима пострадал – тебя бы уже оповестили. Молчание – хороший знак. Это значит, что всё идёт по плану. Они работают. Дима в безопасности. Верь в это. Её логика была правильной, железной, безупречной. Но сердце не слушалось логики. Оно стучало неровно, захлёбываясь от страха, от беспомощности, от невозможности ничего сделать, кроме как ждать. – Хорошо, – выдохнула я. – Хорошо, ты права. Я просто… буду ждать дальше. – Молодец. Держись. Он скоро позвонит. Двадцать один ноль-ноль. Телефон зазвонил, и я бросилась к нему, ожидая увидеть имя Димы на экране. Но высветилось другое: «Охрана Тихие холмы». На мгновение я растерялась – зачем они звонят в такой час, но ответила: – Слушаю. – Анна Сергеевна? – голос начальника охраны Петра Николаевича был напряжённым. – Простите, что беспокою так поздно, но у нас проблема. Сработала сигнализация. Периметр нарушен. Моё сердце, которое и так колотилось весь вечер, упало куда-то вниз, в область желудка. – Что? – выдавила я. – Что произошло? – Пока точно не знаем. Камеры зафиксировали движение в районе розария, возле той беседки, что реставрируется. Мой человек пошёл проверять. Я вызвал полицию на всякий случай. Сейчас связываюсь с ним по рации… – шорох, треск помех, голоса на заднем плане. – Анна Сергеевна, вы на линии? – Да, да, я здесь! – Мы его видим, – голос охранника стал жёстче. – Это тот мужчина с фотографии, которую нам Дмитрий Андреевич показывал. Он у беседки, держит какую-то канистру. Кровь отхлынула от лица. Канистра. В моей голове мгновенно сложилась картина: Кирилл с канистрой бензина, беседка, деревянная конструкция, которую мы только начали восстанавливать, сухое дерево, старинная резьба… – Это бензин! – закричала я в трубку. – Он хочет устроить пожар! Он хочет всё уничтожить! – Мы его окружаем, – голос охранника был ровным, но я слышала напряжение. – Полиция уже выехала, будут через десять минут. Не волнуйтесь, мы его не выпустим. – Не дайте ему поджечь! – я почти рыдала. – Пожалуйста, там столько работы, столько… – Не дадим. Обещаю. Оставайтесь на линии. Я слушала. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. В трубке слышались голоса, шаги, хруст гравия под ногами. Потом – крик. Кирилла. Злой, истеричный: – Не подходите! Я всё подожгу! Всё к чертям! И голос Петра Николаевича, спокойный, властный: – Положи канистру. Не делай глупостей. Полиция уже едет. Ты только усугубишь своё положение. – Меня уже ничего не остановит! – вопль Кирилла был на грани срыва. – Они у меня всё отняли! Всё! Эта сука Ветрова, этот Воронцов! Пусть горит! Пусть всё горит! Двадцать один двадцать. Шум борьбы. Крики. Грохот – это канистра упала на землю? Брань. Тяжёлое дыхание. Потом – голос охранника, задыхающийся, но торжествующий: – Задержали! Повалили на землю, связали. Он сопротивлялся, но мы вдвоём справились. Канистра действительно с бензином, он успел облить часть беседки, но не поджёг. Мы вовремя. Я опустилась на стул, ноги подкосились. Слёзы облегчения текли по щекам, но я даже не вытирала их. – Вы молодцы, – выдавила я сквозь слёзы. – Спасибо. Огромное спасибо. – Полиция прибыла, забирают его сейчас, – охранник дышал тяжело. – Завтра нужны будут ваши показания, Анна Сергеевна. Это покушение на поджог, плюс нарушение территории, плюс у него, кажется, есть какой-то ограничительный приказ… – Есть, – подтвердила я. – Я приеду. Завтра утром. Дам все показания. Мы попрощались. Я положила телефон на стол и просто сидела, глядя в пустоту. Одна угроза нейтрализована. Кирилл пойман. Сам себя уличил. Попытка поджога – это серьёзная статья, плюс нарушение ограничительного ордера, плюс все предыдущие обвинения в клевете и преследовании. Это конец для него. Окончательный, бесповоротный конец. Но облегчение было неполным. Потому что Дима всё ещё молчал. Прошло больше часа с начала операции. Я смотрела на телефон, который лежал на столе, молясь, умоляя, требуя, чтобы он зазвонил. Двадцать один тридцать пять. И он зазвонил. На экране высветилось «Дима», и я схватила трубку так быстро, что чуть не сбросила вызов. Руки тряслись, когда я нажала на зелёную кнопку. – Алло?! – голос сорвался на крике. – Всё кончено, Аня. – Его голос. Живой. Усталый, охрипший, но живой. – Мы его взяли. Я закрыла глаза, и мир перестал существовать. Был только его голос, только эти слова, только огромное, всепоглощающее облегчение, которое накрыло меня, как волна. – Ты цел? – выдохнула я. – Ты не ранен? Всё прошло хорошо? – Я цел. Всё прошло по плану. Гаврилов признался во всём: в подставе, в шантаже, в угрозах. Всё записано. Полиция его забрала. Дело закрыто, Аня. Кошмар закончился. Слёзы – радости, облегчения, усталости – хлынули потоком. Я сидела на кухне, сжимая телефон, и плакала, а Дима молчал на другом конце, давая мне время выплакаться. – Я так боялась, – призналась я наконец, утирая мокрое лицо ладонью. – Весь вечер сидела, не зная, что там происходит, и умирала от страха. – Прости. Прости, что заставил переживать. Но по-другому было нельзя. Теперь… теперь мы наконец свободны. Катя свободна. Мама в безопасности. Мы победили. – Ты победил, – поправила я тихо. – Не я один. Ты тоже. Твоя находка с розами – это была ключевая улика. Без неё мы бы не смогли вычислить Гаврилова так быстро. Ты спасла мою сестру, Аня. Спасла мою семью. Мы помолчали, и в этой тишине было больше близости, чем в любых словах. – Дима, – сказала я наконец, – у меня тоже есть новости. Кирилл. Его поймали сегодня вечером. На «Тихих холмах». Он пытался устроить поджог. Охрана задержала его, полиция забрала. Это конец. Для него всё кончено. Тишина на том конце была долгой. Потом Дима выдохнул – долго, как будто сбрасывал с себя огромную тяжесть: – Значит, мы оба победили сегодня. В один день. Обе угрозы нейтрализованы. – Да, – я улыбнулась сквозь слёзы. – Мы победили.