Глава 23

Утро на объекте встретило меня привычным шумом – лязгом металла, гулом техники, голосами рабочих, перекликающихся через территорию. Я припарковалась, вышла из машины и просто стояла несколько секунд, глядя на усадьбу. «Тихие холмы» оживали с каждым днём – там, где ещё месяц назад были лишь развалины и бурьян, теперь проступали чёткие линии будущего сада. Моего сада. Но сегодня я не чувствовала обычного прилива вдохновения, того тихого восторга, который всегда охватывал меня при виде воплощающейся мечты. Сегодня я была здесь только физически. Мой разум был расщеплён надвое, разорван между двумя мыслями, которые крутились, как две планеты на одной орбите, периодически сталкиваясь и порождая новые волны тревоги. Первая мысль: что сейчас делает детектив Димы? Приехал ли он уже в «Покровские холмы»? Нашёл ли охрану? Поднимают ли они сейчас архивы видеозаписей? Есть ли там хоть что-то, что подтвердит нашу – мою и Лёвину – догадку о розах и бордюрах? Или мы ошиблись, и я дала Диме ложную надежду, которая сейчас разобьётся о реальность? Вторая мысль: успела ли Ольга собрать все документы для шведов? Достаточно ли будет доказательств, чтобы опровергнуть яд, который влил в их уши Кирилл? Или они уже приняли решение отказаться от меня, сочтя репутационные риски слишком высокими? Эти две мысли пульсировали в висках с каждым ударом сердца, не давая сосредоточиться ни на чём другом. Я заставила себя взять планшет, пройти на территорию, начать обход. Проверила разметку под высадку декоративных кустарников вдоль восточной аллеи – Костя и его бригада уже начали копать посадочные ямы. Я осмотрела глубину, кивнула, хотя не была уверена, что действительно оценила правильность. Цифры расплывались перед глазами. Прошла к розарию, где должны были установить опоры для плетистых роз. Опоры стояли, ровные, на правильном расстоянии. Я записала в планшете: «Проверено. Соответствует чертежам». Записала автоматически, не думая. Костя подошёл с вопросом о поставке мульчи – задерживается на два дня, нужно ли искать альтернативного поставщика? Я смотрела на него, на его честное, озабоченное лицо, и понимала, что должна принять решение, но мозг отказывался включаться. – Костя, – сказала я наконец, и голос прозвучал чужим, усталым. – Дай мне час. Я подумаю и отвечу. Он кивнул, но я видела лёгкое недоумение в его глазах. Обычно я решала такие вопросы за тридцать секунд. Сегодня я была не собой. Я отошла к старому фонтану – нашему с Димой фонтану, – села на край мраморной чаши и достала телефон. Одиннадцать утра. Никаких сообщений. Никаких звонков. Тишина была оглушающей. Я набрала Диме, но тут же сбросила, не дав дозвониться. Нельзя ему мешать. Он сейчас в больнице с матерью, или с детективом, или… я не знала. Не знала, и это незнание грызло изнутри. Телефон завибрировал в руке, и я подпрыгнула так резко, что чуть не уронила его. Звонок. Ольга. – Оль! – я ответила после первого гудка, и сердце колотилось где-то в горле. – Привет, боец, – её голос был бодрым, но я слышала усталость под этим бодрым фасадом. Она не спала эту ночь так же, как и я. – Отчитываюсь. Пакет опровержений отправлен господину Эрикссону полчаса назад. Электронной почтой с уведомлением о получении, плюс дублирую курьером – оригиналы документов будут у них к вечеру. Я выдохнула – долгий, дрожащий выдох облегчения. – Что ты включила? – спросила я, зажав телефон между ухом и плечом и доставая из кармана блокнот. Мне нужно было записывать, фиксировать, держаться за конкретику. – Всё, что смогла собрать за ночь и утро, – Ольга начала перечислять, и я слышала шелест бумаг на её стороне. – Во-первых, полный пакет судебных решений по банкротству «Арт-Ландшафт». Я выделила маркером все ключевые моменты: кто был генеральным директором – Кирилл Соколов; кто подписывал договоры с кредиторами – Кирилл Соколов; на чьё имя были зарегистрированы расчётные счета – Кирилл Соколов. А ты числилась как «ведущий специалист» без права подписи финансовых документов. Это железно доказывает, что долги – его ответственность, не твоя. Я записывала, и рука дрожала от напряжения. – Во-вторых, показания свидетелей. Я вчера обзвонила всех, кто работал с вами тогда. Нашла четверых, кто согласился дать письменные показания. Они подтверждают, что все проекты, которые Кирилл приписывал себе, на самом деле были твоей работой. Есть даже старые черновики с твоими пометками, которые один парень, Миша, помнишь его? Дизайнер был. Так вот, он сохранил. Сентиментальный. Это золото, Аня. – Миша, – прошептала я, и горло сжалось. Я помнила его – молчаливого, застенчивого парня, который рисовал потрясающие эскизы и тихо восхищался моими идеями. Он сохранил. Он помнил. – Передай ему спасибо. – Передам. В-третьих, – Ольга продолжала методично, как хирург, препарирующий дело, – я собрала все твои награды, публикации, упоминания в профессиональной прессе за последние пять лет. «Лучший ландшафтный проект года» в двадцать втором. Статья в журнале «Садовый мир» о твоей реставрации усадьбы в Подмосковье. Три благодарственных письма от муниципалитета за работу в городских парках. Рекомендации от шести клиентов – я их вчера уговорила написать в авральном порядке, они молодцы, откликнулись. Это доказывает твою репутацию и твой профессиональный рост после разрыва с Кириллом. Она делала паузы, чтобы вздохнуть, и я представляла, как она сидит в своём офисе, окружённая стопками бумаг, пустыми кофейными чашками, работающая как машина ради меня. – И в-четвёртых, – в её голосе появилась особая, торжествующая нотка, – самое вкусное. Я попросила знакомого эксперта по документам взглянуть на те «липовые письма от клиентов», которые Кирилл подсунул шведам. И знаешь что? Там полно анахронизмов и несоответствий. – Каких? – я наклонилась вперёд, сжимая телефон. – Ну, например, одно письмо якобы от клиента из двадцать первого года, но в нём упоминается сорт растений, который в России появился только в двадцать втором. Это мелочь, но профессионал её заметит. Другое письмо якобы от фирмы «Гринлайф», но эта фирма обанкротилась в двадцатом, а письмо датировано двадцать вторым годом. Третье письмо содержит жалобу на срыв сроков проекта, который, согласно твоему портфолио и фотографиям, был сдан досрочно – и есть публикация об этом в прессе с датой. Кирилл подделывал на коленке, спешил, облажался. Мой эксперт составил подробное заключение – оно тоже в пакете. Шведы не дураки, они это оценят. Я закрыла глаза, и слёзы – облегчения, благодарности, усталости – выдавились сквозь сомкнутые веки. – Оль, я не знаю, как тебя благодарить. – Вот ещё, – она фыркнула. – Ты бы для меня то же самое сделала. Слушай дальше. Я также подала сегодня утром официальное заявление в полицию. О клевете, преследовании и угрозах. Приложила видео с камер наблюдения «Тихих холмов» – там видно, как Кирилл хватает тебя за руку в пятницу, видно твои синяки потом. Приложила показания прораба и троих рабочих, которые всё видели и слышали. Приложила копию его угроз – помнишь, он орал, что «уничтожит тебя»? Это всё зафиксировано. Участковый принял заявление. Так что у нас есть шансы, что возбудят уголовное дело. – Уголовное, – повторила я, пробуя слово на вкус. Ещё неделю назад я не могла себе представить, что дойдёт до этого. До полиции, до заявлений, до слов «уголовное дело». Но Кирилл довёл. Он сам загнал себя в угол своей жадностью и жестокостью. – Ага. Это не быстро, конечно. Месяцы, может, год. Но сам факт заведённого дела уже работает на нас. Шведы увидят, что ты не просто отбиваешься от наветов, а идёшь в атаку, защищаешь свою репутацию всеми законными способами. Это хороший сигнал для них. Мы проговорили ещё минут десять – о деталях, о нюансах, о том, что будет дальше. Ольга объяснила, что теперь нужно ждать реакции Эрикссона, надеяться, что их юристы тщательно изучат все документы и поймут, что правда на моей стороне. Когда мы попрощались, и я опустила телефон на колени, за спиной послышались шаги. Я обернулась. Дима шёл по аллее, и даже издалека я видела, что в нём что-то изменилось. Он не был больше той согнутой от горя фигурой, что сидела вчера на больничном стуле. Он шёл быстро, уверенно, и когда наши глаза встретились, на его лице промелькнуло что-то похожее на торжество. – Аня! – он почти бежал последние метры. – Нужно поговорить. Прямо сейчас. Я встала, сердце заколотилось. – Что случилось? Твоя мама? – С мамой всё стабильно, её переводят сегодня из реанимации в обычную палату, – он махнул рукой, отметая этот вопрос как второстепенный, хотя я видела, как расслабились его плечи, когда он это говорил. – Дело не в этом. Детектив. Он был в «Покровских холмах». Я схватила его за руку, не в силах вымолвить ни слова, только смотрела на него, ожидая, моля о хороших новостях. – Охрана вспомнила, – выдохнул он, и глаза его блестели. – Машина действительно въезжала туда этим летом. Несколько раз. И есть видеозаписи. Я открыла рот, но голос пропал. Мир сузился до его лица, до его слов. – За рулём был мужчина, – продолжал Дима быстро, взволнованно, сжимая мою руку. – Не женщина. Мужчина лет сорока пяти, пятидесяти. Говорил охране, что арендует машину для рекламной фотосессии какого-то продукта. Оформил пропуск на несколько дней. Охранники его запомнили, потому что он был очень нервный, несколько раз переделывал локацию съёмки, требовал, чтобы его не беспокоили. Детектив взял копии записей. – Но кто он? – прошептала я. – Зачем ему это? Дима потянул меня к скамейке, и мы сели. Он всё ещё держал мою руку, и это было единственное, что удерживало меня от ощущения, что всё это сон. – Детектив прогнал фото через базу, через своих людей в ГИБДД. И нашёл. – Дима сделал паузу, и я видела, как он сам переваривает эту информацию. – Его зовут Виктор Гаврилов. Пятнадцать лет назад он владел строительной фирмой «Гаврилов и партнёры». Они участвовали в том же тендере на реставрацию старинного особняка, что и фирма моего отца. Мой отец выиграл. Гаврилов проиграл. И после этого его фирма рухнула. Банкротство, долги, развод. Он потерял всё – бизнес, семью, репутацию. И он винит в этом мою семью. Моего отца. Я смотрела на него, и холодок пробежал по спине. Месть. Это была месть, растянутая на пятнадцать лет, холодная, методичная, беспощадная. – Но вы же выиграли честно? – спросила я, хотя уже знала ответ. – Конечно, – Дима кивнул. – Проект отца был лучше, дешевле, профессиональнее. Никаких нарушений, никакого мошенничества. Но для Гаврилова это не имеет значения. Ему нужен был виноватый. Кто-то, кого можно обвинить в своих неудачах. И он выбрал нас. – Что будет дальше? – мой голос был тихим, почти шёпотом. Дима выпустил мою руку и провёл ладонями по лицу – жест усталости, но и решимости. – Детектив передал все материалы в полицию. У него там знакомые ребята, которые понимают, что это серьёзное дело. Гаврилова вызовут на допрос. Но… – он замялся, и я почувствовала, что самое важное он ещё не сказал. – Этого может быть недостаточно. Он умный, опытный. Может всё отрицать, сказать, что это совпадение, что машину действительно арендовал для съёмок, а потом она случайно попала в кадр чужого ДТП. Юридически это сложно доказать как шантаж, если у нас нет прямой улики – записи его угроз, денежных переводов с чёткой формулировкой «за молчание». Понимаешь? Я кивнула, хотя не хотела понимать. Хотела, чтобы всё уже закончилось. – Поэтому детектив предложил… ловушку. Слово повисло между нами, тяжёлое и опасное. – Какую ловушку? – спросила я, и сердце ухнуло вниз, предчувствуя. – Гаврилов звонил сегодня утром. Снова требует деньги. Последнюю крупную выплату – пятьсот тысяч. Говорит, что если я заплачу, он исчезнет навсегда, уничтожит все «доказательства». Назначил встречу. Завтра вечером, восемь часов, промзона на окраине города. Безлюдное место, где можно поговорить «без свидетелей». – Дима посмотрел на меня, и в его глазах была стальная решимость. – Детектив предложил: я приеду на эту встречу. Но не один. Со скрытым микрофоном, который будет передавать всё в режиме реального времени. И полиция будет в засаде, в фургоне неподалёку. Моя задача – заставить его признаться. Чётко, ясно, на записи. Сказать, за что он требует деньги. Упомянуть фальшивые фотографии. Шантаж. Угрозы. Когда у нас будет запись – они его возьмут. С поличным. Я слушала, и с каждым словом внутри меня нарастал холодный ужас. Ловушка. Он хотел пойти в ловушку. – Нет, – сказала я, и голос прозвучал резче, чем я намеревалась. – Нет, Дима. Это слишком опасно. – Аня… – А если он опасен? – я повысила голос, не в силах сдержаться. – Если у него оружие? Если он поймёт, что ты с полицией, и… – я не могла договорить. Образы из криминальных сводок, которые я иногда мельком видела в новостях, вспыхивали в голове: заложники, стрельба, трагедии. Дима взял обе мои руки в свои, заставляя меня посмотреть на него. – Полиция будет рядом. Буквально в ста метрах. Они будут слышать каждое слово через микрофон. Если Гаврилов хоть как-то проявит агрессию – они ворвутся за секунды. Это профессионалы, Аня. Они знают, что делают. – Но всё может пойти не так! – я чувствовала, как слёзы жгут глаза. – Ты не обязан этого делать! Пусть полиция найдёт другой способ! – Какой? – он спросил тихо, но твёрдо. – Ждать годами, пока соберут косвенные улики? Пока Катя будет жить с этим ужасом, что в любой момент всплывут фальшивые обвинения? Пока моя мать будет бояться каждого стука в дверь? Нет. Это единственный способ закончить этот кошмар. Быстро и окончательно. Я смотрела на него – на его усталое лицо, на решимость в глазах, на линию губ, сжатую от напряжения. Понимала, что он прав. Логически он был прав. Но логика ничего не значила, когда сердце сжималось от страха потерять его. – Когда? – спросила я наконец сдаваясь. – Завтра. Восемь вечера. Двадцать четыре часа. У нас было двадцать четыре часа до того момента, когда всё либо закончится, либо рухнет окончательно. – Я буду ждать твоего звонка, – сказала я твёрдо. – Как только закончится – ты мне звонишь. Сразу. Слышишь? Он кивнул и притянул меня к себе, обнимая так крепко, что я почувствовала биение его сердца – ровное, сильное. Живое. Я закрыла глаза и молилась всем богам, в которых верила и не верила, чтобы через сутки я снова могла слышать это сердце.