Глава 4

Ночь была беспокойной. Я то и дело проваливалась в тревожный, поверхностный сон, в котором переплетались образы руин, насмешливые глаза Дмитрия Воронцова и тёмная, корявая фигура из Лёвиного рисунка. Проснувшись задолго до будильника, разбитая и опустошённая, я ощущала себя так, будто всю ночь не спала, а вела с кем-то изнурительный спор. Солнце только начинало окрашивать небо в нежно-розовые тона, когда я тихонько выбралась из постели и пошла на кухню. Включив кофеварку и прислонившись лбом к холодному стеклу окна, я смотрела на город внизу, где ещё всё спало, а редкие машины проносились по проспекту, как светлячки в предрассветной мгле. Обычно утро было моим самым любимым временем – временем тишины, планов, надежд, но сегодня на душе лежал камень. Рисунок Лёвы не выходил у меня из головы, и этот простой лист бумаги, исчерченный грифелем, стал зеркалом, в котором отразилось всё, от чего я так старательно отворачивалась: мой страх, уязвимость моего сына и неожиданное появление в нашей жизни силы, которую я не знала, как классифицировать. Дмитрий Воронцов – одновременно защитник и оппонент, стена, вставшая на пути угрозы и стена, преградившая путь моей мечте. Как это могло уживаться в одном человеке? Совет Ольги – «относись к нему как к функции» – звучал правильно, но казался невыполнимым, поскольку после вчерашнего он перестал быть просто функцией, став фактором: непредсказуемым, непонятным и оттого ещё более тревожным. Когда кофеварка фыркнула, выпуская последнюю порцию ароматного напитка, я налила себе полную чашку и сделала глоток, горячая горечь немного привела меня в чувство. Хватит рефлексировать, Ветрова. Ты профессионал, руководитель проекта. У тебя есть цель, и ты будешь к ней идти. Сегодня я вернусь в «Тихие холмы», найду этого Воронцова, и мы поговорим – не как женщина, которую напугали, и мужчина, который её защитил, а как два руководителя, которым нужно найти способ работать вместе, не разрушив при этом вековой памятник архитектуры. Я буду холодной, вежливой и непреклонной, как гранитная набережная, говоря только о деле: дренаж, розы, смета. Никаких эмоций. С этим решением на душе стало немного легче, и я составила план. Лёву сегодня оставлю дома, позвонив нашей соседке, пенсионерке Анне Петровне, которая иногда выручала меня, я к своей огромной радости получила согласие посидеть с ним до обеда. Я не хотела снова подвергать его стрессу и, если быть до конца честной с собой, не хотела, чтобы его присутствие снова стало для меня смягчающим обстоятельством. Сегодня я шла на битву одна. Приехав в усадьбу, когда солнце уже стояло высоко, я увидела, что территория ожила: несколько рабочих разбирали завалы у бокового флигеля, гудел генератор, где-то в глубине аллеи слышался звук бензопилы, очевидно убиравшей сухие, опасные ветки. Воздух был наполнен запахами пыли, озона и свежих опилок. Припарковав машину и взяв только планшет, я решительно направилась к главному дому, ожидая увидеть Дмитрия там, на террасе, раздающим указания, но его нигде не было. Прораб, которого я видела вчера, заметив меня, вежливо кивнул и сообщил, что Дмитрий Андреевич «осматривает дальние постройки». Отлично – это давало мне время. Решив не ждать его, а заняться своим делом, я направилась обследовать старую оранжерею, точнее, то, что от неё осталось. Согласно моим планам, именно на её фундаменте должен был расположиться питомник для акклиматизации редких растений перед высадкой в сад. Дорога к оранжерее пролегала через самую запущенную часть парка, где дикая природа окончательно отвоевала своё у цивилизации. Тропинки исчезли под ковром из плюща, старые яблони, одичавшие и покрытые лишайником, переплелись ветвями с клёнами и вязами. Тишина стояла такая, что было слышно, как шуршит в прошлогодней листве ёж. Идя и сверяясь со старой картой на планшете, я чувствовала, как понемногу отступает утреннее напряжение – вот это был мой мир, который я понимала и любила, мир, который нужно было не ломать, а лишь бережно направить, помочь ему снова обрести утраченную гармонию. Оранжерея представляла печальное зрелище – лишь каменное основание и ржавый, погнутый каркас, из которого выпало почти всё стекло, а внутри буйно разросся малинник. Но само место было чудесным: укромный, залитый солнцем склон, защищённый от северного ветра стеной старого парка. Идеально. Присев на поваленный ствол дерева неподалёку, я начала делать в планшете пометки, рассчитывая необходимое количество материалов для временного укрытия. Так увлёкшись работой, что не сразу услышала шаги. – Я так и думал, что найду вас здесь. Я вздрогнула и резко подняла голову. Дмитрий Воронцов стоял в нескольких шагах от меня, прислонившись плечом к стволу огромного дуба. Одетый так же просто, как и вчера – в джинсы, походные ботинки, льняную рубашку – он казался частью этого древнего, заросшего парка благодаря игре света и тени, которую создавали солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву. – Я не пряталась, – холодно ответила я, поднимаясь на ноги, и моя гранитная набережная снова выстраивалась внутри меня. – Я не это имел в виду. Просто это место притягивает тех, кто видит не только руины. Его голос был спокойным, и в нём не было и тени вчерашней жёсткости. Промолчав и ожидая, что он снова начнёт разговор о сметах, я была удивлена, когда он сказал совсем другое. – Анна… – он впервые назвал меня по имени, и это прозвучало непривычно. – Я хотел извиниться за вчерашнее. Я замерла – этого я не ожидала. – Если вы о нашей профессиональной дискуссии, то извиняться не за что, – ровным тоном произнесла я. – У нас разные подходы. Это нормально. – Нет, – он качнул головой и, отделившись от дерева, сделал шаг ко мне. – Я не о дискуссии. Я о том, что случилось потом. Фёдор не должен был здесь появиться – это моя вина, мой недосмотр. Я несу ответственность за безопасность на этом объекте и подверг опасности вас и вашего сына. Простите меня за это. Он говорил просто, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни снисхождения, ни желания произвести впечатление – только искреннее, мужское сожаление. Это обезоруживало, и вся моя выстроенная за утро броня пошла трещинами. – Всё в порядке, – заставила себя ответить я. – Ничего ведь не случилось. – Могло случиться, и этого я бы себе не простил. Я уволил его за пьянство и воровство материалов, должен был предположить, что он может вернуться. Больше такого не повторится, охрана предупреждена. Мы помолчали, и тишину нарушал лишь щебет птиц и далёкий гул генератора. Я не знала, что сказать, простое «спасибо» казалось неуместным и недостаточным, обвинять его было не в чем. Я просто стояла и смотрела на этого человека, который снова и снова ломал все мои стереотипы. – Ваш сын… он сильно испугался? – спросил он тихо. – Лёва стойкий мальчик, – уклончиво ответила я. – Но да, для него это был стресс. Поэтому я сегодня одна. – Правильное решение, – кивнул он. – Я вчера обратил внимание… он рисовал. Он всегда рисует? Вопрос был неожиданным, и я насторожилась. Я не любила говорить о Лёве с посторонними, это было слишком личное. – Почти всегда. Это его способ общаться с миром. – Могу я посмотреть? Моей первой реакцией было отказать, сказать, что это личное, что это просто детские каракули, но что-то в его тоне, какая-то неподдельная заинтересованность остановила меня. К тому же альбом Лёвы остался дома. – Его альбома здесь нет. – Жаль. Мне показалось, у него очень твёрдая линия и хорошее чувство композиции. Он не просто копирует то, что видит, он выстраивает пространство. Это редкий дар. Я смотрела на него во все глаза. Он говорил о рисунках моего шестилетнего сына как профессиональный искусствовед – не «мило», не «талантливо для его возраста», а «твёрдая линия», «чувство композиции», «выстраивает пространство». Он видел. Он действительно видел. – Он… он много занимается, – только и смогла вымолвить я. – Это видно. Знаете, я в детстве тоже всё время рисовал, в основном дома, старые, которые собирались сносить. Пытался запечатлеть их, пока они не исчезли. Мне казалось, что у каждого дома, даже у самого разрушенного, есть душа, и если её не нарисовать, она просто улетучится навсегда. Он говорил это, глядя не на меня, а куда-то вдаль, на ржавый каркас оранжереи. В этот момент я увидела в нём не сурового бизнесмена Воронцова, а того самого мальчика, который с альбомом бродил по заброшенным стройкам, пытаясь спасти душу умирающих зданий. Эта картина вдруг всё объяснила – его страсть к реставрации, его прагматизм, который был лишь оборотной стороной глубокого понимания того, как хрупка эта старая красота и как легко её потерять. Лёд в моём сердце не просто треснул – он начал таять. – Лёва тоже так говорит, – тихо сказала я. – Что он рисует душу. Дмитрий перевёл взгляд на меня и впервые с момента нашего знакомства улыбнулся. Это была не широкая, голливудская улыбка, а лишь лёгкое движение уголков губ, но от этого его суровое лицо мгновенно преобразилось, стало моложе и человечнее. – Значит, мы с ним коллеги, – сказал он. В этот момент я поняла, что никакой войны не будет – не в том смысле, в каком я её себе представляла. Не будет битвы на уничтожение, а будет что-то другое: спор, соревнование, поиск истины. – Послушайте, Дмитрий… – начала я, решив ковать железо, пока горячо. – Давайте вернёмся к нашему проекту. Я понимаю ваши опасения по поводу бюджета и готова обсудить некоторые позиции. Возможно, мы сможем найти менее дорогие аналоги саженцев в российских питомниках – я подниму свои контакты. Возможно, часть работ по расчистке можно провести силами волонтёров – я узнаю. Но дренаж… это принципиальный вопрос, кровеносная система сада. Я не могу от неё отказаться. Он слушал меня внимательно, не перебивая. Улыбка исчезла, но и прежней холодности в его взгляде уже не было. – Хорошо, – сказал он после паузы. – Я вас услышал. Давайте сделаем так: вы готовите мне подробное технико-экономическое обоснование именно по дренажной системе с цифрами, расчётами, заключением специалистов-арбологов о том, какой ущерб нанесёт деревьям современная система – без эмоций, только факты. А я, со своей стороны, представлю это инвесторам и постараюсь защитить эту статью расходов. Идёт? Я смотрела на него, поражённая. Он предлагал мне не компромисс, в котором каждый теряет половину, а партнёрство, давая мне шанс доказать свою правоту языком, который он понимает – языком фактов и цифр. – Идёт, – кивнула я, чувствуя, как по телу разливается тёплая волна облегчения. – Я подготовлю всё к концу недели. – Договорились, – он протянул мне руку. Его ладонь была большой, тёплой и очень сильной. Рука человека, который привык работать, а не только руководить. Наше рукопожатие длилось всего пару секунд, но за это время я почувствовала, что между нами заключается нечто большее, чем просто деловое соглашение. Это было перемирие – хрупкое, неустойчивое, полное недосказанности, но это было начало. – Тогда до встречи, Анна, – сказал он, отпуская мою руку. – До встречи, Дмитрий. Он развернулся и пошёл обратно к главному дому, а я ещё долго стояла у развалин старой оранжереи, глядя ему вслед. Утренний туман рассеялся, солнце светило ярко, и в его лучах ржавый каркас уже не казался мне таким унылым – он был похож на эскиз, набросок чего-то нового, что только предстояло построить.