Глава 33. Об искусстве кормления синиц

Когда Торвальд соглашался на это путешествие, он, конечно, предполагал, что увидит множество необыкновенных вещей. Но не настолько же! Шагнув из портала, он снова оказался в каменном круге — точно таком, который видел пару секунд назад. Но за этим кругом…

Буйствовала зелень. Узкие стебли травы, какие-то широкие, глянцевые листья, перья папоротников — все это перло из земли в безумном, неусмиримом порыве. Вдалеке темнел монолит леса. Не мрачного, елового, и не дубового — кудрявого, как шкура ягненка. Странного, небывалого леса, пронзительно-яркого, словно отполированный малахит. Листва на деревьях была такой громадной, что Торвальд различал ее даже из круга. В рост человека, наверное, а может, и больше. Деревья сплетались кронами, наползали друг на друга, снизу их подпирала молодая поросль, поверху тянулись толстенные канаты то ли дикого винограда, то ли плюща, с канатов свисали зеленые бороды мха…

— Разденься, изжаришься.

— Что? — обернулся Торвальд. Ива уже сняла куртку, оставшись в тонкой белой рубахе со странным рисунком на груди. Ну кто в своем уме изображает на одежде кошек? Ладно бы ворона. Или там волка. Коня на худой конец. Но кошку зачем? Совершенно ведь бесполезное существо. Ни мяса от нее, ни помощи.

— Тут градусов сорок и влажность, как в парилке. Раздевайся, говорю.

Торвальд прислушался к себе — и понял, что раздеться придется. Ива не преувеличивала. Жара стояла чудовищная — такого Торвальд даже в Визертии не видел. А уж в Визертии жара так жара! Там даже виноград растет. И апельсины.

Здесь было еще хуже. Горячий, влажный воздух лип к коже, давил на виски, перехватывал дыхание. Пахло странно — зеленью и болотом, цветами и гнилью. Сладковатый, густой запах — его, кажется, можно было ложкой черпать. Торвальд поспешно сбросил куртку. Шея под косой немедленно взмокла, рубаха приклеилась к телу. Он провел ладонью по лбу, стирая пот.

Ну замечательно. Вчера в купальню сходил, голову вымыл, чтобы в чужом мире не опозориться. Белье новехонькое надел. И вот тебе. Не успел глазом моргнуть — смердит хуже дохлого пса.

Отлично. Просто отлично.

Ива уже болтала со служителями портала. Здесь их было двое, мужчина и женщина — такие же низкорослые и смуглые, как и все пришлые. Мужчина одет был до неприличия вольно — рубаха без рукавов с глубокой, почти девичьей горловиной. Еще и не застегнутая нормально — между распахнутыми полами виднелся живот чуть ли не до пупа. Тьфу, позорище. Смотреть противно. И женщина не лучше. Мало того что руки голые по самые плечи, а выкат такой, что сиськи вываливаются. Так у нее еще и штаны выше колен кончались! Торвальд сначала выпучился на загорелые жилистые ноги с круглыми, словно морская галька, коленками. Потом осознал, что пялится совсем уж бесстыдно, и отвел взгляд. Вовремя — Ива оглянулась, помахала ему рукой, подзывая поближе.

— Иди сюда. Тут интересное рассказывают.

— Что именно?

Понимать чужую речь было странно. Еще более странно — говорить на ней. Длинные тягучие слова, в которых звуки то наползали друг на друга, то растягивались, как дохлая медуза, слетали с языка так легко, словно Торвальд с рождения к ним привык.

— Наши клиенты двинули отсюда на запад. Там пробой в двадцать четыре ноль три. А значит, движутся они к Вертексу, как я и предполагала. Это самый короткий маршрут.

Торвальд знал, что такое «клиенты». И знал, что такое «маршрут». Никто на побережье Седого моря не оперировал такими понятиями. На побережье Седого моря не оперировали даже терминами «оперировать». И «термин». А Торвальд все равно их знал. Странные, непривычные сочетания звуков наполнялись сами собой наполнялись смыслом — словно Торвальд понимал их с рождения. Хотя всего пару дней назад казались невнятным бормотанием.

Подняв руку, Торвальд нащупал серебряную пластину амулета. Колдовские руны на нем сплетались в сплошную вязь — словно ходы, прогрызенные жуками-древоточцами.

Ива проследила за его движением взглядом.

— Все нормально?

— Да. Все хорошо. Значит, ты уверена, что воры живут там же, где и ты?

— Не то чтобы уверена. Но начало пути выглядит как стандартный маршрут в Вертекс. Могут, конечно, потом спрыгнуть… Но я практически уверена, что не спрыгнут. Если бы у этих ребят были мозги, они бы не наследили, как стадо коров.

Да. В этом был смысл.

К тому же — а какие еще есть варианты? Только идти по следу там, где этот след есть. И искать, если потеряется.

— Как скажешь, — равнодушно пожал плечами Торвальд. — Ты в этом разбираешься лучше меня.

Сминая сапогами сочную, брызжущую соком траву, он двинулся вслед за Ивой. За кромлехом обнаружилась еще одна колдовская телега — побольше и подлиннее первой. Кресла в ней были ощутимо шире, под голову полагалась специальная подушка. Торвальд уселся, наконец-то вытянув ноги, откинулся на спинку и с интересом уставился в окно. За стеклом мелькала зелень: темная и светлая, с желтизной, с белизной, с голубизной. Время от времени бесконечный лес взрывался пятнами цветов — небывало-огромных, с баранью голову размером. Из ветвей выпархивали птицы, такие же яркие, как и цветы, в траве, судя по всему, тоже буйствовала жизнь. Вспугнутые грохотом телеги, оттуда вылетали насекомые, каждое размером с кулак. Какая-то мерзкая тварь, ошалев от страха, сиганула не в ту сторону. Торвальд аж дернулся, когда ядовито-синяя глянцевая пакость метнулась в лицо — и размазалась по стеклу склизким пятном, из которого торчали многочисленные острые лапки.

— Твою ж… — он брезгливо передернулся, в который раз пожалев, что окна у пришлых такие огромные. И такие прозрачные.

— Что? — Ива, по какой-то надобности влезшая под стул, выпрямилась. В руках она держала два металлических бочоночка. — Вот заразы. Ну какой дебил холодильники под кресла вмонтировал? Чтоб ему всю жизнь задницу в шпагате вытирать.

Торвальд моргнул. Мысленно повторил ее слова еще раз. Снова моргнул. Понятнее не стало. Ну, кроме задницы. Задница была кристально ясна.

— Держи, — Ива протянула один бочоночек. По ярко раскрашенному металлическому боку уже тянулся белый туман конденсата. Торвальд подставил ладонь, удивившись неожиданной легкости предмета. Бочонок явно не был металлическим насквозь. Ни по весу, ни по ощущениям — внутри плескалась какая-то жидкость. Вот только как она туда попала? Ни крышки, ни затычки на гладкой металлической поверхности Торвальд не видел. Хотя… боги, ну что за глупый вопрос. Это же волшебный мир. Куда ни плюнь, везде колдуны сплошные. Как попала, как попала. Наколдовали!

Ива, звонко хлопнув себя по лбу, отобрала у Торвальда бочоночек, потянула за металлическое кольцо и выломала кусок крышки. Из дыры раздалось тихое шипение, потянулся пар — что было очень, очень странно. Бочонок-то ледяной.

Если бы Торвальд впервые сталкивался с колдовством, наверное, поостерегся бы пить. Но с Ивой он общался достаточно долго, повидал много всякого, а потому бестрепетно взял странную посудину. На всякий случай покосился на Иву — та без колебаний отпила из своего бочоночка. И тоже сделал глоток. Напиток оказался холодным. И колючим. Торвальд застыл, ошеломленный этой пронзительной, острой колкостью — как будто ледяного ежа проглотил. В носу немедленно засвербело, на глаза набежали слезы.

— Ох ты ж… — он громко, по-детски шмыгнул носом. Слышала бы Финна — в обморок упала бы от возмущения. — Ух!

Но Ива этот кошмар пила! Просто пила, как воду.

Не родилась еще на свет та женщина, которая перепьет потомка Кварана Мудрого!

Торвальд, глубоко вдохнув, сделал еще глоток. И еще один. Привыкнув к шипящим, клокочущим иглам во рту, теперь он ощущал вкус — кисло-сладкий, плотный, тоже какой-то колючий. Но странно приятный.

Удивительно. Как эта штука может нравиться? Едкая, шипучая, обжигающая. Кошмар. Но за первым глотком тут же хотелось сделать второй, за вторым — третий, а потом Торвальд с изумлением обнаружил, что бочоночек опустел. Он повертел невесомый металл в руке, изумляясь тонкости работы. Кузнец, сумевший выковать эдакое чудо, должен был серебро лопатой грести. Редкий мастер!

— Давай сюда, — Ива, отобрав у Торвальда бочоночек, с потрясающим равнодушием швырнула его в корзину для мусора. Точно для мусора — Торвальд видел несколько скомканных бумажек и высохший до черноты огрызок яблока. — Есть хочешь?

Торвальд прислушался к себе. Утром он плотно позавтракал — так, чтобы до вечера хватило. Да и работы особой не было, на которую ушли бы силы. Ну, прокатились на лошадях, ну, посидели в повозке. По всем расчетам голода испытывать он не должен.

Однако испытывал.

— Доставай сумку, — со вздохом признал очевидное Торвальд.

Вскоре из бумаги, целлофана и чисто выстиранных тряпочек Финны была торжественно извлечена снедь. Торвальд, расстелив белый лист, выложил на него лепешки, напластал толстыми кусками ветчину и сыр.

— Угощайся, — он вежливо подвинул еду Иве.

Внутри кто-то громогласный орал: «Жрать на бумаге! Боги, какой кошмар! Жрать на бумаге! Не на серебре, не на золоте — на белой бумаге, а потом смять ее и выбросить! Ты совсем с ума спятил, Торвальд Эйнарсон!». Но Торвальд решительно сжал челюсти. Если пришлые так равнодушно относятся к бумаге, он тоже не будет позориться, демонстрируя всем малодушную скаредность. Уложив на лепешку мясо, а на мясо — сыр, Торвальд наклонился вперед, чтобы не крошить на штаны. Ива ела быстро и аккуратно, отщипывала по кусочку, словно синичка клевала. Торвальд с умилением наблюдал, как тонкие смуглые пальцы ломают хлеб, как розовый язык скользит по мягким губам.

— Погоди, дай, — перетащив к себе кусок ветчины, он нарезал мясо на узкие полоски. — Вот, бери. Так удобнее.

Ива благодарно кивнула, улыбнулась ему — и Торвальд улыбнулся в ответ. Потянувшись, он стер большим пальцем крошку с уголка губ.