Глава 16

— С благополучным прибытием, миледи. — Фентон принял мой редингот и, не дожидаясь расспросов, доложил: — Обязан сообщить: три дня назад с миссис Хавершем случилось несчастье. Спускаясь с сыном по парадной лестнице, она лишилась чувств и упала. По счастью, всё обошлось: до подножия оставалось не более двух ступеней. Мастер Эдмунд не пострадал вовсе, миссис Хавершем отделалась легкими ушибами. Доктор Моррис осмотрел обоих незамедлительно.

У меня перехватило дыхание за те несколько секунд, что длился этот доклад. Она решилась выйти, и у неё не достало сил даже на лестницу.

— Как граф?

— Его сиятельство в добром здравии, миледи. Поднялся рано и уехал к сквайру Дакру — какие-то дела касательно весенних работ. К ужину обещал вернуться.

— А где доктор Моррис?

— На кухне, миледи. Младшая помощница кухарки обожгла руку о противень, и доктор пожелал заняться ею сам. — В голосе Фентона проскользнуло сдержанное одобрение: врач, который лечит судомоек, изрядно вырос в его глазах.

— Хорошо. Я приведу себя в порядок с дороги. Велите подать лёгкий обед в малую столовую для меня и для доктора, если он ещё не обедал. И передайте ему, что я жду его там.

У себя в комнате, пока Джейн помогала мне сменить дорожное платье и приводила в порядок волосы, я выслушала остальные новости — те, что не входят в доклад дворецкого, но без которых не понять, чем жил дом.

— Мальчик всё такой же дикий, миледи, — рассказывала Джейн, орудуя щёткой. — Милорд его третьего дня звал на конюшню, а тот спрятался от него и молчит. Так и не пошёл. Милорд после того был мрачнее тучи, за обедом отчитал лакея ни за что.

— А падение? Расскажи, как это случилось.

— Да как, миледи… Миссис Хавершем, видать, надумала пройтись — мальчик извёлся сидеть при ней взаперти, скучно ему, дитя ведь. Вот она и решилась, повела его вниз, погулять по галерее. А на лестнице ноги и подвели. Хорошо, она за перила успела схватиться, а то бы… — Джейн прижала руку к груди. — Она, когда падала, мальчика за собой потянула — за руку ведь держала. Обошлось, миледи, честное слово, обошлось: две ступеньки всего оставалось. Он даже не заплакал сперва, а вот как мать поднять не смогли сразу, тут уж в голос.

— Кто их нашёл?

— Джем услыхал, он в холле был. Позвал людей, доктор тут же прибежал. Миссис Хавершем в постель отнесли, доктор при ней до ночи сидел.

Я поблагодарила её, велела подать мне теплую накидку и спустилась в малую столовую, где меня уже ждал Моррис.

За обедом он рассказал мне всё без утайки, как повелось между нами.

— Падение само по себе обошлось, миледи, — ушибы, ничего худого. Тревогу внушает то, что оно случилось. Она поднялась и пошла, поскольку почувствовала прилив сил, — наперстянка подарила ей несколько хороших дней, и она приняла их за выздоровление. Но её сердце больше не прощает подобных усилий. Лестница в два пролета, и оно отказало ей прямо на ступенях. — Он покачал головой. — Я виню себя: следовало предупредить её строже. Пациенты её склада всегда переоценивают временное облегчение.

— Что теперь?

— Теперь — строжайший постельный режим, и надолго. После этого случая ей заметно хуже: приступы участились, по ночам она почти не спит, полусидя в подушках — лежать она не может вовсе. Я увеличил дозу капель до предела, за который не перешагну: наперстянка — средство, которое лечит каплей, а убивает ложкой. — Он посмотрел на меня прямо. — Буду откровенен, миледи, поскольку вы не из тех, кого нужно щадить. Запас её сил куда меньше, чем я полагал до вашего отъезда. Речь идет уже не о месяцах.

Я отставила чашку. Аппетит, и без того слабый после дороги, пропал вовсе.

— Она знает?

— Она умная женщина, миледи…

После обеда я поднялась в южное крыло. Берит полулежала на высоко взбитых подушках, и при виде её я поняла, что имел в виду Моррис: за десять дней она истаяла так, будто прошёл год.

— Миледи. Вы вернулись. — Она попыталась приподняться; я жестом остановила её и села рядом.

— Лежите. Я слышала, вы тут без меня танцевали на лестницах.

Тень улыбки тронула её губы.

— Один раз. И, боюсь, последний: доктор Моррис прочёл мне проповедь, какой я не слышала и в церкви… Простите меня. Я перепугала весь дом… и Эдмунда.

— Эдмунд, насколько мне докладывали, выказал похвальную твердость духа.

Мальчик был тут же — он сидел в глубоком кресле у окна, подобрав ноги и обхватив колени. Он поглядывал на меня исподлобья, сердито сощурившись, — и до того походил в эту минуту на Артура, что я едва не рассмеялась: та же складка у бровей, тот же взгляд, каким граф обычно встречал неугодных ему гостей.

Я не стала заговаривать с ним — слишком рано. Вместо этого я повернулась к Берит и завела разговор о самых простых вещах: каково ей спится, хорош ли бульон, не дует ли от окна. Затем, незаметно, мы перешли к воспоминаниям о Филадельфии.

— Расскажите мне про ваш прежний дом. Я слышала, за океаном строят из дерева и красят стены в белый — это правда?

— Так и есть, миледи. — Она заметно оживилась. — Наш дом стоял на Второй улице: белый, с зелеными ставнями и тяжелым медным молотком у двери. Чарльз нарочно выписал этот молоток из Англии — утверждал, что без хорошей английской меди дом не выглядит респектабельным… Первые годы мы жили на широкую ногу. Он снимал целый этаж, держал собственный выезд, по четвергам у нас обедали его знакомые из порта и торговой конторы. У меня служили две девушки-ирландки, Кэти и Мойра, и приходящая кухарка.

— И вы, полагаю, прекрасно справились бы и без их помощи.

— Справлялась бы. — Она чуть усмехнулась. — Я выросла в доме, где хозяйка сама считала бельё, миледи, у нас в Дании иначе не водится. Чарльза это сердило. Он говорил: ты жена джентльмена, должна держать стол, как держат жёны компаньонов. Я держала. Только серебро всё равно пересчитывала сама, тайком от него, — Кэти была добрая девушка, но считала, что у богатых не убудет.

— А после?

— После девушек стало не на что содержать. — Она произнесла это ровно, без жалобы, как говорят о перемене погоды. — Сперва пришлось рассчитать Мойру, затем кухарку, а под конец и Кэти. Последние два года я вела все хозяйство одна. Впрочем, оно и к лучшему вышло: когда руки постоянно заняты делом, остается меньше времени на невеселые мысли. — Она перевела дыхание; долгие речи давались ей с видимым трудом, но она упрямо договорила: — Знаете, что странно, миледи? По дому на Второй улице я не тоскую. А вот по рынку скучаю. У нас на Маркет-стрит был крытый рынок, длинный, на целый квартал, — зимой туда свозили устриц бочками, и мясник по фамилии Хоб всегда придерживал для меня мозговые кости на бульон… Глупо, верно?

— Ничуть не глупо, — возразила я. — Мясник, который проявляет к вам подобное внимание, стоит десятка графских замков. Я владею мясным делом в Саутуорке и цену хорошему мастеру знаю.

Во время беседы я достала из кармана платья записную книжку и вырвала чистый листок. Пальцы вспомнили прежние движения сами: точный сгиб вдоль, углы к середине, еще раз углы, и длинные крылья. Где-то бесконечно далеко отсюда, в прошлой жизни, меня учил этому дед — на кухне, складывая тетрадные листочки. Наши бумажные самолетики летали через всю комнату и неизменно опускались то на высокий буфет, то на кухонный стол, то в корзину с пряжей, а бабушка ворчала, что от нас двоих одно разорение и перевод бумаги.

Я разгладила последний шов ногтем, примерилась и пустила самолетик через комнату. Он прочертил плавную дугу, качнулся в воздухе и мягко задел подлокотник кресла, в котором сидел Эдмунд, после чего упал на ковер у самых его ног. Мальчик вздрогнул и уставился на него во все глаза. Я же, как ни в чем не бывало, вернулась к прерванному разговору.

— Кстати, чуть было не забыла, — обратилась я к Берит. — На псарне на прошлой неделе родились щенки. Пятеро, и один из них с приметной белой звездочкой на лбу. Граф Хавершем, насколько мне известно, намеревался подарить его юному Эдмунду. Но после рассудил, что щенок со звездочкой может мальчику и не приглянуться, а в столь серьезном деле выбор должен делать джентльмен. Так что пусть последнее слово остается за Эдмундом — как только он пожелает лично посетить псарню.

Краем глаза я видела, как мальчик медленно, бочком, сполз с кресла. Поднял самолётик. Повертел в руках, заглянул под крылья — искал, должно быть, чем оно летает, — и покосился на меня с новым выражением: настороженность в нём боролась с интересом, и интерес одолевал.

Берит же смотрела на меня с такой глубокой благодарностью, что мне сделалось неловко.

— Миледи, — начала она тихо. — Я давно хотела сказать вам… о Чарльзе. О его делах. Есть вещи, которые вам следовало бы узнать…

Дверь отворилась. На пороге стоял Фентон.

— Прошу простить, миледи. Его сиятельство вернулись от сквайра Дакра и осведомляются о вас.

Берит умолкла и бессильно опустила голову на подушки, словно этот долгий разговор отнял у неё последние силы. Я поднялась и коснулась её руки.

— Отдыхайте. Мы непременно продолжим позже…

Граф ждал меня в кабинете — он всё ещё был в дорожном сюртуке, продрогший, но в отменном расположении духа; визит к Дакру, судя по легкому румянцу, не обошелся без бокала хорошего портвейна.

— А, наш фельдмаршал. Наконец-то. — Он указал мне на кресло напротив. — Дакр шлет вам свой нижайший поклон и горит желанием обсудить перевозки. Прослышал, что вы намерены доставлять кирпич по каналу, и теперь подсчитывает, во что ему обойдется транспортировка зерна. Я заверил его, что вы проявите великодушие и не станете обременять соседа чрезмерными расходами.

— Разумеется, я буду к нему снисходительна, — согласилась я, занимая место. — Как прошла ваша поездка, Артур?

— Куда приятнее, чем мои домашние дела, — проворчал он, и по тому, как стремительно померкло его довольство, я поняла, что мы вернулись к заботе, которая тяготила его все эти дни. — Мальчик так и не пожелал пойти со мной на конюшню, Катрин. Я поднялся к нему в южное крыло, а он забился за кресло и смотрел на меня оттуда, точно дикий зверек. Я стоял посреди комнаты в самом нелепом положении, со шляпой в руках, и уговаривал четырехлетнего ребенка, словно упрямого кредитора. Неслыханная вещь.

— И вы уступили.

— А что мне оставалось — уводить его силой? — Он сердито ударил тростью в ковер. — Должно быть, это выглядело бы на редкость достойно.

— Пригласите его снова, Артур.

— Чтобы он опять спрятался от меня?

— Не спрячется. — Я выдержала его недоверчивый взгляд. — Этого не случится, поверьте моему слову. И вот ещё что: когда вы отправитесь на конюшню, непременно зайдите вместе с ним на псарню. Ребенку в чужом доме необходим привязанный к нему друг, Артур. Взрослые для него пока слишком велики и внушают лишь страх.

Граф долго и пристально смотрел на меня, сощурив глаза, после чего коротко хмыкнул.

— Вы задумали какую-то хитрость, я вижу это по вашему лицу.

— Я всегда руководствуюсь расчетом, Артур.

— Псарня, — повторил он, взвешивая это предложение. — Что ж… Том как раз упоминал, что у старой суки отличный выводок. — Он вдруг отвел взгляд и усмехнулся с мимолетным, почти смущенным видом. — Забавно. Мне и самому пришла в голову эта мысль еще на прошлой неделе. Но я побоялся, что выйдет не лучше, чем с теми оловянными солдатиками.

— И вы были совершенно правы, — ответила я. — Навязанный друг не принесет радости. Но если вы позволите ему выбрать самому… Для джентльмена четырех лет чрезвычайно важно, чтобы его воля уважалась.

— Для джентльмена четырех лет, — с видимым удовольствием повторил граф. — Хорошо. Пусть будет так, завтра же. — Он откинулся на спинку кресла, и суровые складки на его лице разгладились. — Ну а теперь поведайте мне о вашем Бирмингеме. Что сказали жрецы паровой машины? Приняли вас в свой храм или потребовали жертвоприношений?

Я подробно описала нашу поездку — мануфактуру Сохо, непрекращающийся гул, от которого содрогаются стены, молодых Болтона и Уатта и их полуторагодовую очередь. Граф слушал с явным наслаждением, время от времени отпуская язвительные замечания, а при упоминании водяного колеса одобрительно закивал:

— Вот это по-норфолкски. Пар требует затрат, а вода по-прежнему не стоит нам ни единого шиллинга. Дакр, к слову, придерживается тех же старинных взглядов: его дед молол зерно водой, его отец поступал так же, да и сам он… — граф слегка зевнул. — Впрочем, он непременно изложит вам свои соображения лично, и это займет не менее полутора часов. Ступайте, Катрин, вам необходимо отдохнуть после дороги. Увидимся за ужином.

До назначенного часа оставалось еще около двух оборотов стрелки, и я провела это время в своем кабинете, разбирая накопившуюся почту. Десять дней моего отсутствия привели к появлению весьма внушительной стопки корреспонденции. По давней привычке я сортировала письма на три части: дела, счета и частные известия. Последняя папка в этот раз обещала быть наиболее занимательной.

Первым лежало письмо от Шарлотты. Она тепло благодарила за приглашение и извещала, что выедет из Лондона первого марта, если позволят дороги. «Я везу с собой два ящика книг и намерение быть Вам полезной; надеюсь, ни то ни другое не обременит Ваш дом». Я улыбнулась: через неделю в Хавершем-холле прибавится ума и порядка.

Дальше шло послание леди Уилкс. Я налила себе чаю и приступила к чтению с тем чувством, с каким разворачивают свежий номер «Морнинг Пост»: известия у леди Уилкс всегда были составлены по надежному рецепту — одна доля правды на три доли преувеличения.

'…спешу уведомить Вас, дорогая графиня, что светский сезон нынче скуден на скандалы, и мы вынуждены довольствоваться самыми жалкими крохами. Мисс Эмили Стэнхоуп, о чьём итальянском учителе я писала Вам осенью, выдана наконец за старого лорда Стоукли — партия, которую её матушка именует блестящей, а весь остальной Лондон — утешительной. Молодая леди Стоукли на первом же балу имела неосторожность уронить веер подле своего итальянца, но мы в гостиных условились считать это чистой случайностью.

Лорд Честерфилд, лишившийся, как Вы помните, своей знаменитой псарни, ныне расстался и с оранжереей; говорят, его ананасы отошли к зажиточному суконщику вместе с главным садовником, и этот выскочка подаёт их теперь на своих обедах с таким видом, будто сам вырастил плоды.

Банкир Голдсмид давал музыкальный вечер, где собралась половина светского Лондона, а вторая половина теперь сокрушается о своем отсутствии. Из достоверного: барон Хартли распродаёт свои медеплавильные бумаги, и распродаёт спешно, поскольку крайне стеснен в средствах, — об этом шепчутся в Сити куда громче, чем пели у Голдсмида. Если Вам, при Ваших норфолкских начинаниях, надобна медь или закладные на неё, теперь самое время проявить твердость характера и заключить выгодную сделку.

Примите же, дорогая графиня, уверения в моей неизменной привязанности. Остаюсь Вашим преданным другом и искренне скучаю без Вашего общества…'

Я сделала мысленную заметку касательно Хартли — стеснённые продавцы бывают чрезвычайно полезны, а медь мне вскоре понадобится в количествах, о которых леди Уилкс лучше не знать, — и взялась за следующее письмо, узнав на сургуче оттиск кентской конторы брата.

Эдвард писал так же, как и жил, — ровными, аккуратными строками делового человека, у которого любые чувства проходят по ведомости отдельной статьей, скромной, но неизменно точной.

'Дорогая сестра, — писал он. — Пользуюсь случаем уведомить тебя о домашних новостях нашего семейства, полагая, что и в твоем высоком положении ты не сочтешь за труд узнать, как поживает твоя родня.

Лидия с младенцем вернулась наконец к мужу. Она гостила у матушки без малого три месяца, каковой срок для визита после разрешения от бремени представляется мне чрезмерным, о чём я имел неосторожность заявить вслух и немедленно был объявлен человеком бесчувственным. Полагаю, впрочем, что мистер Хейвуд в своем Рочестере успел за эти месяцы отдохнуть душою, ибо принял жену с сыном с радостью, для столь долгой разлуки почти необычайной. Мальчик здоров и весьма криклив.

Матушка пребывает в добром здравии и расположении духа, которое омрачается лишь размышлениями о неблагодарности детей, — впрочем, сии думы ей скорее приятны, поскольку дают обильную пищу её уму. О тебе она говорит теперь не иначе как «моя дочь графиня», и в Мейдстоне об этом осведомлены абсолютно все, включая почтмейстера.

Что до дел: флотское ведомство продлило со мной контракт на поставку холста, в чём, подозреваю, есть немалая доля влияния твоего имени, а потому считаю справедливым уведомить тебя и принести свою благодарность. Если твоим норфолкским предприятиям потребен добрый холст, парусина или упаковочный товар — ты знаешь, что мои цены для тебя всегда будут куда выгоднее рыночных.

Остаюсь твой любящий брат Эдвард'.

Третье письмо было от графини Уэстморленд, и его я прочла дважды — вовсе не из удовольствия.

Внешне оно являло собой само доброжелательство: благосклонные справки о здоровье графа, изысканные комплименты моей энергии, обязательные строки о переменах погоды. Но между строк, как всегда у этой дамы, скрывалось самое важное. Она «почитала долгом истинной дружбы» уведомить меня, что в некоторых лондонских гостиных «повторяют суждения самого дурного тона» касательно моего замужества и моего влияния на графа; что источник этих сплетен «нетрудно угадать среди разочарованной родни Хавершемов»; что моё молчание и долгое отсутствие «дают злым языкам простор, коего они не заслуживают», — и что мне решительно необходимо показаться в свете, дабы «одним лишь появлением развеять то, что только присутствием и уничтожается».

В постскриптуме же — точно вспомнив об этом между делом — графиня выражала надежду, что я «не оставила размышлений» о председательстве в её благотворительном комитете, ибо «место всё ещё ждет ту, чьему характеру оно соразмерно».

Я отложила письмо и некоторое время задумчиво смотрела на угли в камине.

Каждое её слово было правдой и одновременно выверенным ходом в игре. Уолтер, стало быть, перенес войну из Канцлерского суда, где его притязания увязли, в светские гостиные, где так легко увязнуть его противникам. А Уэстморленд одновременно предупреждала меня и вербовала в союзники: приезжайте, покажитесь в свете, а заодно возглавьте мой комитет, и тогда мои гостиные станут вашей крепостью. Любезность и петля в одном послании — ее излюбленный стиль.

Четвёртым лежало письмо Финча, подтверждавшее первую половину моих догадок. Поверенный докладывал: иск мистера Уолтера продвигается со всей возможной медлительностью, его стряпчий испрашивает отсрочку за отсрочкой, из чего следует, что противная сторона намеренно тянет время и копит судебные издержки, «которые её доверитель в скором времени будет не в состоянии оплатить».

«Осмелюсь предположить, миледи, — заключал Финч, — что к Пасхе пыл мистера Хавершема поостынет согласно счетам от его поверенного. Некоторая же словоохотливость мистера Хавершема в лондонских домах, о которой Вы, вероятно, уже осведомлены из иных источников, я склонен рассматривать как признак слабости его позиции».

Пока за окнами окончательно не сгустились сумерки, я успела набросать ответы на те из писем, что требовали немедленного решения. Брату Эдварду я подтвердила готовность обсудить поставку парусины для нужд канала, а Финчу отправила краткое, но предельно ясное предписание: использовать любую законную уловку, дабы затянуть тяжбу и сделать каждый шаг Уолтера в суде как можно более разорительным. Едва я успела поставить печать на последнее послание, как явился Фентон, чтобы объявить, что всё готово к подаче блюд.

За ужином мы с графом оказались вдвоем: Моррис поднялся к Берит, а Радд предпочел остаться у себя над чертежами.

— Дакр приглашал нас обоих отобедать, — сообщил граф, с придирчивым видом изучая содержимое своей тарелки. — В четверг. Ожидаются Биркетты и, если не ошибаюсь, новый викарий из Тетфорда. Я обещал дать ответ после того, как, выражаясь деликатно, узнаю намерения моей супруги.

— Нам стоит поехать, — отозвалась я. — Мне в любом случае необходим его берег под бечевник для канала, а подобные уступки куда легче выторговать за хорошим столом.

— Вот за это я и ценю наш союз, Катрин: вы, должно быть, единственная леди в Англии, которая принимает приглашения ради бечевника. — Он поддел вилкой кусок и нахмурился. — Соус. Опять. Бакстон умудрилась передержать его ровно настолько, чтобы сделать совершенно несъедобным, но не оставить повода для выговора. Это редкий талант, я имею несчастье наблюдать его без малого тридцать лет.

— По-моему, соус вполне сносен.

— На ваш вкус. Вы десять дней питались в придорожных гостиницах… — Он отодвинул соусник. — К слову о Дакрах: старшая мисс Дакр, поговаривают, помолвлена. С тем самым офицером из Норича, из-за которого разгорелся скандал с письмами. Сквайр отправлялся туда с намерением проучить наглеца хлыстом, а вернулся с будущим зятем.

— Миссис Дакр, полагаю, счастлива.

— Миссис Дакр безутешна из-за того, что венчание состоится лишь летом, а приданое заказывают в Нориче, а не в Лондоне. Впрочем, она найдет утешение со второй дочерью. — Граф отхлебнул овсяного отвара — при посторонних он непременно держал бы бокал вина, но наедине со мной давно оставил церемонии — и посмотрел на меня поверх стакана. — Ну а как ваши дела? Фентон доложил мне, будто вы сегодня штурмовали южное крыло.

— Это был не штурм, Артур, а планомерная осада. Крепость пока не думает сдаваться, но гарнизон, кажется, проявил интерес к переговорам.

— Гарнизон, — фыркнул граф. — Гарнизону едва исполнилось четыре года. Что ж, фельдмаршал, посмотрим завтра, чего стоят ваши осадные уловки против моей псарни.

После ужина мы перешли в его кабинет. Фентон расставил свечи, подал колоду и бесшумно удалился. Граф опустился в свое кресло, принялся было тасовать карты и замер, пристально глядя на меня. Он слишком хорошо меня знал, чтобы не заметить, что я пришла с важным известием.

Вместо объяснений я выложила перед ним оба письма — графини Уэстморленд и мистера Финча.

Артур прочел их в полном молчании, очень внимательно; к записке поверенного он вернулся дважды, едва заметно шевеля губами на витиеватых юридических оборотах. Наконец он бросил бумаги на стол и принялся сдавать карты.

— Стало быть, мой любезный кузен принялся разносить сплетни по лондонским домам, — произнес он. — Весьма предсказуемо. Дурная порода: когда не могут укусить в открытую, действуют исподтишка.

— Уэстморленд настаивает, чтобы я вернулась в Лондон и показалась в свете.

— Уэстморленд всегда советует то, что выгодно ей самой. — Граф разобрал свои карты и хмуро взглянул на них. — Хотя в одном с ней нельзя не согласиться: слухам нельзя давать укорениться. Сплетня, оставленная без ответа, через месяц принимается за истину, а через год становится неоспоримым фактом. Мне это слишком хорошо знакомо, Катрин. — Он сбросил карту. — Вопрос лишь в том, когда именно ехать и с чем. Возвращаться, чтобы оправдываться, — недопустимо. Тот, кто оправдывается, уже признает себя виновным. В столицу следует въезжать с победой.

— Значит, мы подождем подходящего момента, — ответила я, забирая взятку. — Тем более что веские доводы уже на подходе: человек, отправленный в Филадельфию, рано или поздно вернется со всеми необходимыми бумагами. Вот тогда мы и нанесем визит.

Граф посмотрел на меня, и в его глазах зажегся недобрый, азартный огонек, который я так хорошо изучила.

— С бумагами, — повторил он. — И с законным наследником Хавершемов. О, я дорого бы дал, чтобы увидеть их лица. — Он удовлетворенно усмехнулся и выложил козырь. — А кузену тем временем пусть Финч продолжает пускать кровь, выставляя счета по гинее за каждое судебное предписание — единственное кровопускание, которое я одобряю.

Мы завершили партию; граф выиграл, приписал этот успех исключительно ясности своего ума и отправился на покой в самом воинственном расположении духа. Я же поднялась к себе, но еще долго стояла у окна, всматриваясь в ночную темноту Норфолка.