Глава 17

— Миссис Хавершем еще не спит, миледи, — тихо проговорила Джейн, возвращаясь в мои покои. — А мальчик уже у себя. Пегги сказала, что он совершенно лишился сил — весь день напролет бегал по комнате за бумажной птицей.

— Хорошо, — кивнула я и, набросив на плечи шаль — в коридорах Хавершем-холла по вечерам было довольно прохладно, — направилась в южное крыло.

Берит действительно бодрствовала. Она полулежала, опираясь на высоко взбитые подушки; на столике у изголовья горела свеча, рядом лежала раскрытая Библия, но по тому, как давно не переворачивалась страница, я заключила, что чтение едва ли занимало ее мысли.

— Миледи? — Она встрепенулась при моем появлении. — Что-нибудь с Эдмундом?

— Все благополучно, мальчик давно спит. Я пришла поговорить о вас — и с вами, если у вас достанет сил выслушать меня.

Я заняла кресло у постели и изложила ей то, что обдумала за ужином.

— Завтра для вас приготовят другие покои, если вы не станете возражать. Малую гостиную в восточном крыле: ее окна выходят на южную сторону, в парк, и там имеется дверь, ведущая прямо на террасу. Правила приличия не велят занимать спальни на первом этаже, — но нам с вами, полагаю, простительно поставить удобство выше условностей света. Оттуда вам не придется одолевать лестницы: всего несколько шагов, и вы в саду. Доктор Моррис не имеет ничего против неспешных прогулок, как только потеплеет, но он решительно возражает против ступеней.

Берит молчала так долго, что я испугалась, не дурно ли ей. Однако она лишь пристально смотрела на меня, и в колеблющемся пламени свечи ее глаза лихорадочно блестели.

— Комната с выходом в парк, — повторила она наконец едва слышно. — Миледи, я не смела и надеяться на подобное…

— Вот и прекрасно. — Я положила на край одеяла стопку книг, принесенных с собой. — И вот еще, чтобы вам было чем занять долгие часы. «Белинда» мисс Эджуорт — ее сейчас читает весь Лондон. «Робинзон Крузо» с прекрасными гравюрами — этот том, пожалуй, предназначается не столько вам, сколько для чтения вслух одному юному джентльмену. И «Векфильдский священник» — на случай, если первые две истории вам наскучат.

Берит бережно коснулась верхнего тома, проведя ладонью по кожаному переплету так, словно гладила живое существо.

— «Векфильдского священника» отец читал нам по-датски, — тихо произнесла она. — По воскресеньям, после вечерней службы. Он говорил: «Вот книга, где несчастья обрушиваются на людей столь же несправедливо, как и в жизни, но завершается все куда счастливее, нежели в земной юдоли, — потому ее и должно читать…» — Она подняла на меня глаза. — Благодарю вас, миледи.

Я выждала, пока она уложит книги возле себя, и заговорила вновь, не придавая своему голосу излишней значимости:

— Днем вы упомянули о делах вашего покойного мужа. Если у вас найдутся силы — я готова слушать.

Она глубже откинулась на подушки и некоторое время дышала — медленно и сосредоточенно, как дышат люди, привыкшие беречь каждый вздох. Затем она заговорила:

— Однажды я проходила мимо кабинета Чарльза и услышала спор. Гость его говорил тихо, я не смогла разобрать ни слова, но Чарльз кричал. Он кричал, что он не мальчишка, чтобы его обкрадывали, что он отлично знает размер своей доли и что без него, — она запнулась, подбирая точные слова, — что без его участия все это предприятие не стоило бы и фартинга… И если плата не будет увеличена, он… он вернется в Англию и потянет за собой на дно всех остальных.

— Вы видели этого человека?

— Лишь со спины, когда он уходил. Дорожный плащ из очень дорогого сукна. — Она перевела дух. — А когда Чарльза не стало и в дом явились кредиторы, я разбирала его бумаги. На самом дне его конторки, под потайной доской, я обнаружила пачку писем.

— От кого они?

— В том и дело, миледи, что подписи там нет. Ни на одном из них. Почерк везде один и тот же, а даты разнятся — я насчитала одиннадцать писем за шесть лет. Но обращение во всех одинаково: «любезный кузен».

Я сидела не шевелясь. В камине с тихим шорохом осел уголь, и этот звук показался мне неестественно громким в безмолвии ночи.

— В письмах обсуждаются корабли, пошлины, доли в прибыли, — продолжала Берит. — Груз везде именуется «товаром известного вам свойства», и там приведено множество цифр. Я не слишком сильна в коммерции, миледи, но домашние книги вела исправно и считать умею. Доля Чарльза с каждым годом становилась все меньше. Корабли приходили регулярно, объемы торговли не падали, но его доход таял с каждым новым письмом. В последних посланиях сам тон становится иным: там, где прежде высказывали просьбы, теперь отдавали прямые приказы.

— Почему вы не уничтожили эти бумаги?

— Я порывалась сделать это. Дважды подносила их к свече. — Она посмотрела на свои тонкие, полупрозрачные руки, покоившиеся на одеяле. — Но там… в Филадельфии, у меня не оставалось никого, кроме сына, и я рассудила так: эти письма могут стать либо плахой, либо щитом, но какое из двух — мне определить не под силу. Подобные вещи не предают огню, не спросив совета у человека более проницательного, чем ты сам. — Тень слабой улыбки скользнула по ее лицу. — Письма здесь, в моем дорожном сундуке, на самом дне, в шкатулке розового дерева. Ключ лежит у меня под подушкой. Возьмите их, миледи, и распорядитесь ими так, как сочтете разумным. Я прошу лишь об одном: пусть это прошлое не бросит тени на Эдмунда. Долги отца и без того слишком тяжелое бремя для ребенка.

Я достала шкатулку — небольшую, со стертыми углами и гладкой медной пластиной на крышке — и приняла маленький ключ из ее руки.

— Можете быть совершенно покойны: я сделаю все, что в моих силах, чтобы оградить Эдмунда от любых невзгод, — ответила я. — Но на сегодня пожалуй хватит. Вам необходим сон, ведь завтрашнее переселение потребует немало сил — а это испытание, способное истощить стойкость даже вполне здорового человека.

— Добрых снов, миледи, — пожелала Берит, откидываясь на подушки.

— Добрых, — ответила я, прежде чем выйти из комнаты.

У себя в кабинете я просидела над письмами до второго часа ночи. Почерк был ровным, беглым, но это не была рука наемного писца — слишком свободным казался слог; так пишет человек, привыкший повелевать, а не исполнять чужую волю. Ни подписи, ни оттиска личного герба на сургуче — печати были самыми обыкновенными. «Любезный кузен» — и далее бесконечные отчеты: бочонки, тюки, фрахт, расчет долей. Товар «известного свойства» благополучно пересекал океан во все военные годы, когда любое французское сукно или вино находилось под строжайшим запретом, — и на этой контрабанде, судя по ведомостям, наживали целые состояния. Однако доля Чарльза Хавершема неумолимо сокращалась от письма к письму, и последние послания походили уже не на переписку партнеров, а на сухие инструкции управляющему.

Вывод напрашивался сам собой: компаньоны Чарльза принадлежали к числу тех, кто делит прибыль исключительно по праву сильного, и они бессовестно обирали человека, который скрывался за океаном и был лишен всякой возможности искать защиты у закона. А обращение «кузен»… У покойного Чарльза, насколько мне было известно, имелся лишь один кузен — тот самый джентльмен, что ныне столь усердно чернит мое имя в лондонских гостиных и требует бесконечных отсрочек в суде.

Я убрала письма в конторку, заперла её на два оборота ключа и легла в постель. Однако тяжесть того, что теперь лежало под замком, не отпускала меня: я ещё долго лежала в темноте, глядя на гаснущие угли в камине и мысленно возвращаясь к прочитанному.

Утренний свет, впрочем, заставил меня спрятать тревоги поглубже и взяться за дела. Едва поднявшись, я призвала к себе Фентона и экономку. Дворецкий, к его чести, встретил с полным пониманием важности дела, а миссис Гербакл — с безмолвным неодобрением, которое, впрочем, ничуть не помешало нашей работе. К вечеру малую гостиную в восточном крыле надлежало превратить в жилые покои: перенести кровати и поставить их изголовьем к простенку, подальше от дверей; у выхода на террасу установить ширму от сквозняков; постелить ковер поплотнее, а у постели повесить колокольчик, чтобы больная могла позвать служанку, не напрягая голоса.

Доктор Моррис, узнав о готовящемся переезде, одобрил его без единого колебания.

— Больному, который день за днем видит из окна лишь одну и ту же унылую стену, каждое утро кажется продолжением вчерашнего, — заметил он. — А внизу ее ждут парк, свет и весеннее оживление птиц. Сердца это, увы, не исцелит, но поддержит ее дух, а дух у этой бедной женщины теперь трудится за двоих.

Фентону же я поручила дело, требовавшее большей деликатности.

— Мастеру Эдмунду необходим наставник. Если не сейчас, то к лету, однако поиски следует начать теперь же: те, кто нам подойдет, вряд ли сидят без дела. Наведите справки — напишите викарию в Тетфорд, отправьте запрос в Норидж. Мне нужен молодой человек скромного звания, сведущий в чтении и счислении, но прежде всего — наделенный редким терпением. Четырехлетний мальчик, недавно потерявший отца и выросший вдали от Англии, — не тот ученик, чей характер следует ломать розгой. Тот, кто явится к нам с подобными намерениями, немедленно покинет этот дом.

— Осмелюсь заметить, миледи, — произнес Фентон со свойственной ему мягкой почтительностью, — у прежнего викария в Тетфорде есть младший сын. Молодой человек надеялся поступить в Кембридж, однако недостаток средств в семействе заставил его отказаться от этих планов. Он кроткого нрава и искренне привязан к детям; мне самому доводилось видеть, с каким терпением он занимался с учениками воскресной школы.

— Вот с него и начните. Мы предложим ему достойное содержание с условием месячного испытания, и судить о его успехах станем не по знанию латыни, а по тому, сумеет ли он завоевать привязанность мальчика.

За обедом я обратилась к мистеру Радду.

— Мне требуется кресло на колесах, мистер Радд. Для миссис Хавершем, чтобы мы могли вывозить ее на террасу и в парк, как только установится тепло. В Бате подобные экипажи возят вдоль галерей: три колеса, переднее — малое и поворотное, снабженное рукоятью для сидящего, а сзади ручка для слуги. Доводилось ли вам видеть нечто подобное?

— Видеть не доводилось, миледи, но устройство мне вполне ясно, — отозвался Радд, уже чертя вилкой по скатерти. Я поспешила придвинуть к нему грифельную доску, которую с некоторых пор держали в малой столовой именно для этих нужд. — Кузов надобно сделать плетеным, из ивовых прутьев: он выйдет и легким, и податливым. Колеса мы закажем каретнику в Тетфорде, а вот переднюю вилку я бы выковал сам у нашего кузнеца…

— Окончить работу нужно к первому теплу, мистер Радд. К апрелю.

— К апрелю экипаж будет готов, — ответил Радд со спокойной уверенностью.

Осталось уладить дела на кухне. Миссис Бакстон выслушала мои наставления, чинно сложив руки на переднике: отныне для миссис Хавершем требовался особый стол — крепкие бульоны, тщательно очищенные от жира, отварная рыба, птица, овсяная каша с ложкой меда и печеные фрукты; ничего жареного, тяжелого или приправленного пряностями. После памятной болезни графа кухарка относилась к моим предписаниям со всем возможным почтением; она присела в реверансе и заверила, что все будет исполнено в точности, добавив от себя:

— У меня есть славная малая жаровня, миледи. Мы станем держать бульон теплым прямо в покоях больной, чтобы не остудить его, пока несут через весь дом.

Я похвалила и эту предусмотрительность, и саму Бакстон, мысленно отметив, что список моих забот растет куда быстрее, чем я успеваю давать распоряжения…

После обеда мы с графом поднялись в южное крыло. Я сообщила Берит, что новые покои готовы и к вечеру слуги перенесут ее вниз. Граф же, выждав приличествующее случаю молчание, повернулся к креслу у окна, где, как обычно, примостился Эдмунд.

— Итак, сэр, — произнес он внушительным тоном. — Мне доложили, что на псарне подрастают пятеро джентльменов еще моложе вас. Один из них, говорят, отмечен белой звездой во лбу, точно великий полководец. Не угодно ли вам взглянуть на них и решить, который из этих малых достоин вашей дружбы?

Наступило молчание. Эдмунд посмотрел на мать; Берит едва заметно кивнула. Тогда он перевел взгляд на меня, но я разглядывала узор ковра с самым безучастным видом. Наконец он уставился на графа — исподлобья, как делал всегда, — и после долгой, не по годам серьезной паузы спросил:

— А мне позволят взять его на руки?

— Не только позволят, но и вменяют в обязанность, — ответил граф. — Щенок, лишенный общества человека, вырастает трусливым и глупым. Это, сэр, известно каждому Хавершему с колыбели.

Когда Эдмунда одели для прогулки, подтвердилось то, что я подозревала уже давно: его платье было чистым, но крайне бедным — коричневый сюртучок, перешитый из взрослого платья, уже едва прикрывал запястья, а башмаки были чинены не единожды. Граф оглядел внука, и его брови сошлись знакомой мне суровой складкой. Он промолчал — в присутствии мальчика он не позволил бы себе выказать досаду ни при каких обстоятельствах, — однако, проходя мимо меня к дверям, обронил вполголоса:

— Катрин. Это совершенно непозволительно.

— Согласна, — так же тихо отозвалась я. — Им обоим необходим новый гардероб. Я сегодня же напишу Мэри, чтобы она прислала сукно, тонкое полотно и искусную портниху из Лондона.

Они ушли — граф впереди, а Эдмунд в трех шагах позади него, на безопасном, по его расчетам, расстоянии. Я же села за письма: Мэри — касательно сукна и швеи, Финчу — по поводу векселя барона Хартли, и короткую записку миссис Хэнкок. Примерно через полтора часа дверь кабинета отворилась без предупреждения, что в нашем доме позволял себе лишь один человек.

— Докладываю, мой фельдмаршал. — Граф опустился в кресло; он старался казаться хмурым, но это плохо ему удавалось. — Крепость сдалась на милость победителя. До самой псарни ваш упрямый гарнизон хранил молчание и следовал за мною с таким видом, точно его вели на плаху. Но у клеток… — он тепло усмехнулся, — у клеток его поведение переменилось. Мальчик опустился прямо на солому, немало не заботясь о своем сюртуке, и провел там не меньше часа.

— И который же удостоился его выбора? Тот, что со звездочкой?

— Нет, на звездочку он даже не взглянул. — Граф явно наслаждался собственным рассказом. — Выбрал самого невзрачного: рыжего увальня, который последним выполз из-под матери, доковылял до его башмака и принялся теребить пряжку. Этим все и решилось. Я было указал ему на его собрата, но маленький джентльмен посмотрел на меня с таким укором, словно я ничего не смыслю в собаках, и заявил: «Этот сам пришел». — Граф развел руками. — Том говорит, забирать его от суки еще рано, следует выждать недели три или четыре, — следовательно, нашему юному другу придется наведываться на псарню ежедневно. Я предложил сопровождать его в этих прогулках и не встретил возражений. Между нами: меня терпят там лишь ради собаки, но у меня бывали союзы, которые начинались с куда меньшего согласия.

— Поздравляю вас, Артур. Вы провели превосходную кампанию.

— Кампания была вашей, я лишь исполнял обязанности офицера на месте. — С улыбкой парировал граф и задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику. — За вами, Катрин, положительно невозможно угнаться: за одно утро вы переселили больную, подыскали учителя и заказали экипаж.

— Я лишь сделала необходимые распоряжения касательно наставника, а вместо экипажа заказала кресло. Однако… — я не успела договорить, поскольку в дверях возник Фентон. По одному его лицу — торжественному сверх всякой меры и словно бы слегка потрясенному — я поняла, что стряслось нечто, не предусмотренное никаким распорядком.

— Прошу простить, миледи. Прибыла миссис Морган, ваша матушка. С двумя сундуками и дорожной корзиной.

Два сундука… с одним сундуком приезжают нанести краткий визит; с двумя — намереваются остаться надолго.

Граф перевел взгляд с Фентона на меня, и его брови поднялись с выражением живейшего и любопытствующего участия.

— Ваша матушка, — повторил он. — Что ж, похоже, подкрепление прибыло без предупреждения. — Он поднялся, опираясь на трость. — Ступайте, Катрин, встречайте ее: первый час по праву принадлежит дочери. Я же буду иметь честь приветствовать миссис Морган перед ужином, как и приличествует хозяину дома. — Он двинулся к дверям и уже на пороге прибавил, не оборачиваясь: — Распоряжусь, чтобы к столу подали хорошего кларета. Полагаю, овсяным отваром сегодняшний вечер не обойдется.

Я же тяжело вздохнув, спустилась к незваной гостьи. Матушка стояла посреди холла, не сняв еще дорожной накидки; она озиралась по сторонам, точно оценщик, который наконец-то допущен к описи давно интересовавшего его имущества. Завидев меня, она всплеснула руками:

— Катрин! Дитя мое! — Объятие было крепким, но ее взгляд поверх моего плеча продолжал неутомимую работу: лестница, портреты, люстра. — Боже, какая лестница! У леди Фарлоу в Мейдстоне она вполовину меньше, а разговоров о ней было столько, что у всех голова шла кругом… А это, стало быть, предки его сиятельства? Какие строгие лица.

— Матушка, какими судьбами? Отчего же вы не известили меня, я непременно выслала бы экипаж к Нориджу…

— Не известила! — Она поджала губы — этого вопроса она, очевидно, только и ждала. — Я, дитя мое, писала. И, помнится, выражала в том письме надежду, что чувство долга однажды в тебе пробудится. Не дождавшись ответа, я рассудила, что надежда — удел терпеливых, а мать — создание подневольное, и решилась ехать сама.

Оправдываться или спорить было бы делом совершенно бесплодным, и я сочла за благо промолчать. Вместо этого я поспешила занять матушку мыслями о ее собственном удобстве: распорядилась приготовить для нее покои, подать чай и повела ее наверх. Едва мы остались одни, матушка сняла накидку, опустилась в кресло и приступила к тому, ради чего, собственно, трое суток терпела неудобства в почтовой карете.

— Я все понимаю, Катрин, — начала она тоном, которым обычно сообщают о полном отсутствии понимания. — И ни единым словом не упрекну тебя ни за венчание, о котором родная мать узнала из письма в четыре строки, ни за то, что за всю зиму ты не нашла случая осведомиться, жива ли я. У тебя граф, поместья, заботы — где уж тут помнить о матери. Я молчала и безропотно сносила все тяготы в собственном доме: Лидия после родов не знала ни сна, ни покоя, а с нею и я. Однако я уже не в том возрасте… маленькие дети совершенно лишают сил, уж мне ли не знать: я троих вырастила одна, без чьей-либо помощи. Слава Богу, мистер Хейвуд вспомнил наконец, что он муж и отец, — и Лидия с младенцем отбыла к нему в Рочестер, в собственный дом, где жене и надлежит быть. Я проводила их, вернулась в опустевшие комнаты и рассудила, что пора подумать и о себе. Я написала Эдварду, что намерена погостить у него, — так вообрази: твой брат мне отказал. Дела мануфактур, видите ли, не оставляют ему досуга. А когда я высказала свое материнское огорчение, он позволил себе намекнуть — намекнуть, Катрин! — что урежет мое содержание, если я стану настаивать.

— Уверена, вы неверно его поняли, матушка.

— Я поняла его превосходно, — отрезала она и тут же смягчилась, обводя глазами комнату. — А у тебя здесь мило, весьма мило. Шелк на стенах. Я говорила леди Фарлоу: у моей дочери, у графини, стены шелковые, — а она мне: «полно вам, откуда вы знаете». Теперь буду знать доподлинно. — Матушка удовлетворенно расправила юбку, как расправляют знамя на завоеванной твердыне. — Вот я и приехала, дитя мое, — убедиться собственными глазами, что хоть у тебя все благополучно. Мать имеет на это право. Или в Норфолке уже и этого не признают?

— Признают, — ответила я, и чтобы прекратить этот поток сетований, добавила. — Я оставлю вас, чтобы вы могли отдохнуть и переодеться к ужину.

Едва закрыв за собой дверь, я велела лакею присматривать за гостьей и немедленно известить меня, если та покинет свои покои. Сама же я поспешила в южное крыло, чтобы лично проследить за переездом Берит и ее сына. Лишь убедившись, что больная устроена со всем возможным удобством, я отправилась к себе, чтобы переодеться к ужину.

Когда я зашла за матушкой, та, судя по ее нетерпению, была готова уже давно; едва я вошла, она поднялась с кресла и устремилась мне навстречу. По пути к лестнице она шепотом, с придыханием восхищалась убранством галереи и богатством дома, но, к моему облегчению, у нее достало такта умолкнуть, едва мы начали спускаться: внизу, в холле, нас уже ожидал граф.

— Миссис Морган. — Поклон его был выверен до дюйма. — Рад приветствовать в Хавершем-холле мать моей супруги. Этот дом в вашем распоряжении.

Матушка присела в реверансе — куда глубже, чем требовалось, отчего поднялась с легким скрипом, — и залилась румянцем удовольствия.

— Ваше сиятельство… такая честь… Я всегда говорила: моя Катрин… то есть я хотела сказать — ее сиятельство…

— Ваша Катрин, — радушно подтвердил граф. — Это обстоятельство никакой титул отменить не в силах, и упоминать о нем вы имеете больше прав, чем кто-либо в Англии. Прошу к столу.

Матушка бросила на меня торжествующий взгляд, безмолвно поучая, как именно нужно ценить мать, и приняла предложенную руку. Граф повел ее в столовую с таким видом, словно исполнял важный государственный долг, и только по тому, как подчеркнуто прямо он держал спину, я угадывала, чего ему стоило это усилие.

За ужином матушка превзошла себя. Она была оживлена, любезна и обращалась к графу со смесью подобострастия и фамильярности, от которой у меня начинало сводить скулы.

— Ваше сиятельство и вообразить не может, — говорила она, отдавая должное куропатке, — как я счастлива видеть мою Катрин столь блистательно устроенной. Я ведь всегда твердила покойному мужу: эта девочка рождена для большего. Еще когда она была совсем малюткой…

— Не сомневаюсь, — сказал граф и уткнулся в тарелку. — В самом деле. Соус сегодня удался.

Соус, к слову, был точно таким же, как всегда, и я поняла это «в самом деле» без перевода; матушка же просияла. Граф между тем отложил вилку и принялся расспрашивать гостью с учтивостью столь безукоризненной, что опасную черту за ней различала одна я.

— Полагаю, вы проделали весь путь из Кента в одиночестве? Какая отвага. Дороги в это время года чрезвычайно скверны.

— Ах, ваше сиятельство, чего не сделает мать ради детей! Трое суток в почтовой карете, бок о бок бог знает с кем…

— Бог знает с кем, — сочувственно повторил граф. — И это после нескольких месяцев при внуке. Вы, я вижу, не щадите себя вовсе. Скажите, а мистер Хейвуд — он, надо полагать, был безутешен, лишаясь такой помощницы?

— Он… — матушка на мгновение запнулась, — он был весьма признателен, ваше сиятельство.

— Не сомневаюсь, что весьма. — Граф покивал с полнейшей серьезностью. — А ваш сын? Мануфактуры, парусина, флотский контракт — и ни минуты для матери. Нынешние негоцианты, черствы, как их же сухари. Вам, следовательно, остается искать утешения у дочерей.

— Увы, это так, ваше сиятельство, чистая правда! — Матушка приложила салфетку к совершенно сухим глазам. — Дочь — вот единственная опора материнской старости. Я и приехала только затем, чтобы побыть подле моей Катрин. Мне ведь многого не надо: видеть ее, слышать ее голос…

— Как же мне жаль, матушка, что вы не известили меня о приезде, — сказала я с искренним сокрушением. — Завтра рано утром я уезжаю в Лондон: дела не терпят отлагательств, и перенести поездку невозможно. Подумать только — вы проделали такой путь, чтобы провести время со мной, и застали меня лишь на один вечер… — Я выдержала паузу ровно той длины, какая требовалась. — Впрочем, все поправимо. Раз вы соскучились — поедемте вместе. Три дня пути в моем обществе, в удобном экипаже, а из Лондона я отправлю вас прямо в Кент, и вам не придется снова трястись в почтовой карете бог знает с кем.

Наступила тишина, в которой было слышно лишь тихое потрескивание свечей. На лице матушки явственно отразилось каждое мгновение внутренней борьбы. Она ехала пожить в богатом доме с шелковыми обоями на стенах, а ей предлагали дорогу, пусть и в графском экипаже, и Лондон, который она увидит разве что из окна кареты по пути обратно. Но отступать было некуда: она сама минуту назад при его сиятельстве объявила, что приехала исключительно ради дочери, а дочь завтра будет в пути.

— Что ж… — Она выпрямилась с достоинством жертвы, восходящей на эшафот. — Разумеется, дитя мое. Мать всегда там, где ее дети.

— Какое счастливое единодушие, — граф поднял бокал, так и не пригубив его. — Не смею удерживать вас: лишать дочь материнского общества было бы с моей стороны непростительно.

Матушка приняла и это за изысканный комплимент. Я же, встретив поверх бокала смеющийся взгляд графа, увидела, что мой маневр разобран до последнего хода и оценен по достоинству, — и что сам он проявил завидное благородство, не сделав в мою пользу ни единого хода, а лишь любезно расчистив для меня доску.