Глава 18

— … и вообрази: венчались в новой церкви, и миссис Тумбс потом целую неделю рассказывала каждому, кого встречала, что у невесты было настоящее брюссельское кружево. Брюссельское! Уж я-то отличу брюссельское кружево от гонитонского, слава Богу, не слепая: гонитонское это было, и притом перешитое с бабушкиного чепца, я видела это кружево на старой миссис Далтон… Но дочь викария теперь важная особа, к ней теперь и не подступишься. А ведь я помню ее девочкой — веснушчатая, ноги как у цапли… Вот и суди сама, как Господь распоряжается: одним — все, другим — ничего. Мистер Баркли, к слову, совсем плох. Лошадь его пала, любимая, верховая, — так он, говорят, три дня не выходил из дому и не принимал даже доктора. Из-за лошади! Когда у меня разболелась спина, ко мне, между прочим, не спешил никто…

Карету тряхнуло на выбоине, и матушка страдальчески охнула, прижав ладонь к боку, — впрочем, нить рассказа она не потеряла.

— … а сквайр Хоторн, говорят, до того проигрался в Танбридже, что отдал под залог фамильное серебро. Его покойная мать перевернулась бы в гробу, я уверена. Вот что бывает, когда молодой человек предоставлен самому себе… Кстати, о молодых. Катрин, я все хочу сказать тебе о Лидии, да ты не слушаешь. Ты непременно должна представить сестру обществу. Какая жизнь ждет ее в Рочестере? Мистер Хейвуд человек достойный, без сомнения, но что он может ей дать? Обеды с корабельными подрядчиками? А Лидия хороша собой, ей нужно всего одно платье от хорошей модистки и один лондонский сезон под твоим покровительством — и она затмила бы любую. Теперь, когда ты графиня, твой прямой долг подумать о сестре. Она твоя родная кровь, Катрин. Если уж Господь вознес тебя так высоко, было бы грехом не протянуть руку тем, кто остался внизу… Ох! Да что же это за дорога такая! Меня всю растрясло. В почтовой карете, не поверишь, и то было покойнее — там хоть пассажиры сидели так тесно, что и покачнуться было невозможно…

Мы были уже третий день в пути, и, будь я одна, велела бы ехать без остановок до самого Лондона — оставалось не более четырех часов, и к ночи я спала бы в собственной постели. Но три дня в тесном экипаже наедине с матушкой истощили во мне ту меру дочернего смирения, какая была отпущена мне природой, и еще некоторую часть, взятую взаймы. Едва за окном показались огни придорожной гостиницы — большой, каменной, с широким двором и приличной вывеской, — я без колебаний постучала в переднюю стенку.

— Ночуем здесь, — объявила я. — Вам необходим отдых, матушка. Я не прощу себе, если этот последний отрезок пути окончательно лишит вас сил.

Матушка запротестовала было, уверяя, что она привыкла жертвовать собой и вполне могла бы потерпеть до Лондона; однако то, с какой поспешностью она принялась собирать свои шали, ясно говорило: приносить жертву не придется к нашему обоюдному удовольствию.

Дик уже отправился договариваться о комнатах — я распорядилась взять две, и подальше одна от другой, прикрывшись ради приличия предлогом: «Матушке нужен полный покой». Джейн выбралась из кареты следом за мной и глотнула вечернего воздуха с жадностью утопающего — за эти три дня на ее долю выпало едва ли не больше испытаний, чем на мою. Матушка нашла в ней ту благодарную слушательницу, какой не находила во мне, и попутно успела наставить ее по части укладки волос, чистки бархата, почтительности к старшим, а также глажения тонкого льна и плоения кружев. Джейн выслушивала все это с каменным лицом вышколенной горничной, но сегодня к вечеру ее бесстрастие начало заметно сдавать.

На дворе гостиницы царила обычная вечерняя суета: конюхи распрягали лошадей, где-то стучали ведра, пахло сеном, дымом и жареным мясом. Я разминала затекшие ноги, ожидая, пока Дик вернется с известием, что все устроено, когда со стороны сараев долетело крепкое словцо — из тех, что произносят не со зла, а от усердия.

Я обернулась. У дальнего сарая, опустившись на колени, парень лет пятнадцати по плечо запустил руку в дыру под просевшим фундаментом и шарил там, кривясь от натуги. Наконец он издал торжествующий возглас, выдернул руку — в его кулаке жалобно пищал котёнок, которого парень тотчас бесцеремонно сунул в мешок.

— Что ты намерен с ним делать? — Я подошла ближе прежде, чем успела обдумать, пристало ли графине вмешиваться в дела трактирного двора. Впрочем, этим вопросом я не задавалась уже давно.

Парень вскинулся, увидел перед собой даму в дорожном платье, за которой маячила карета с гербом, и поспешно стянул шапку.

— Да ведь… хозяин велел, миледи. Кошка в погреб заладилась, колбасу стащила — ее еще третьего дня утопили. А эти остались, под сараем сидят, шустрые, не уловить… Хозяин сказал: всех в бочку с водой, чтобы и следа их не было.

Из мешка неслось отчаянное, тонкое пищание.

— В бочку, — повторила я. — Понятно. Этого ты отдашь мне. Сейчас же.

— Да ведь хозяин же… — Парень прижал мешок к груди с усердием часового, которому велено стоять насмерть. — Мне велено всех до единого, миледи. Гневаться будет.

— Норт, заплати ему. И столько, чтобы хозяин сменил гнев на милость.

Пока Норт отсчитывал монеты, а парень, мгновенно позабыв о приказах, торопливо развязывал мешок, за моей спиной раздался знакомый драматический вздох: матушка подоспела к месту событий.

— Катрин! Деньги за кошку! За тварь, которая и фартинга не стоит! Нет, я всегда говорила: ты совершенно не знаешь цены деньгам. Расточительность, мотовство! Твой покойный отец за фартинг…

— Норт, — сказала я, принимая из мешка дрожащий серый комок, — под сараем их еще несколько. Выманите их — попросите на кухне молока — и принесите ко мне в комнату. Всех.

— Слушаюсь, миледи.

— В комнату! — задохнулась матушка. — Кошек! В комнату!..

Но я уже шла через двор широким шагом, каким спасаются от неприятеля, навстречу возвращавшемуся Дику.

Комната мне досталась чистая и теплая, с четырехстолбчатой кроватью под балдахином и исправным камином. Поужинала я у себя — холодная говядина и весьма сносный пирог с голубями, — но за ужином у меня был сотрапезник. Котенок оказался дымчато-серым, ровного, без единой отметины, окраса, с густой плюшевой шерсткой и глазами зеленовато-желтого цвета, какой бывает у крыжовника на просвет. Отчаянный визг он оставил еще на лестнице; теперь, водворенный на полотенце у камина, он сперва долго и оскорбленно приводил себя в порядок, а затем снизошел до блюдца с молоком и мелконарезанной говядины, которую брал с моей ладони — сначала с опаской, потом со всей серьезностью изголодавшегося существа. По моим прикидкам ему было недель шесть или семь от роду: есть научился, бояться людей еще не вполне.

В дверь постучали; вошел Норт, и по его лицу я поняла, что наше предприятие застопорилось.

— Не выходят, миледи. Молоко ставил — носы высовывают, а не идут: напуганы, да и я им, прошу прощения, чужой. Мальчишка говорит, там их еще трое.

— Трое. — Я поднялась и взяла редингот. — Хорошо, Норт. Возьмите на кухне миску молока посвежее и немного сырого мяса, мелко порезать. Я пойду сама.

Двор к этому часу почти опустел; у сарая было темно, только от фонаря над крыльцом ложилась через утоптанный снег желтая дорожка. Мы поставили миску в трех шагах от дыры — не у самой, чтобы малышам пришлось выйти на открытое место, — рядом разложили мясо, а сами отступили и замерли: я присев на корточки, подобрав юбки, самым непозволительным для графини образом, Норт — изваянием за моим плечом.

Ждать пришлось долго. Из-под сарая слышалась возня, раз или два в темноте провала загорались парные искры глаз и гасли. Где-то за спиной, у ворот, простучали колеса — во двор въехала запоздалая карета; захлопали двери, конюхи забегали с фонарями. Я не обернулась: мало ли кто приезжает ночевать в придорожную гостиницу. Я не сводила глаз с черного провала под фундаментом, где голод вел свою старую войну со страхом.

Голод, как и следовало ожидать, побеждал. Из дыры показался нос, за ним усы, за усами — дымчато-серая голова…

— Миледи, вам требуется помощь?

Голос раздался прямо над моей головой — мужской, негромкий, с едва уловимой смешинкой, которую вежливость уже не могла спрятать. И в то же самое мгновение серая голова решилась: котенок выскочил к миске, а за ним второй — такой же дымчатый, только потемнее.

— Тс-с! — прошипела я, не оборачиваясь, и махнула рукой — жест, которым не дозволяется приветствовать джентльмена ни в одном из руководств по этикету. — Норт, тот, что темнее, твой!

Я метнулась вперед и накрыла ладонями серого разбойника в тот миг, когда он поднял мордочку от мяса. Он заверещал и заскребся; рядом Норт с нежностью, которую я в нем не подозревала, изловил второго. Я выпрямилась, прижимая к себе добычу, перевела дух и, наконец, обернулась.

Передо мной, чуть отступив, стоял джентльмен лет тридцати пяти — темноволосый, широкий в плечах, в дорожном рединготе, еще припорошенном дорожной пылью. Он смотрел на меня, и в лице его боролись, не в силах победить друг друга, безупречная светская серьезность и совершенно мальчишеское желание расхохотаться.

— Прошу простить мое вмешательство, — произнес он, отвесив поклон, глубина которого сделала бы честь гостиной, а не гостиничному двору. — Я имел неосторожность предложить помощь, не разобравшись в обстановке, и едва не погубил всю охоту.

— Охота, сэр, вопреки вам увенчалась успехом, — ответила я, стараясь держаться с достоинством, доступным даме, у которой за пазухой пищит котенок, а подол в снегу. — Двое из трех. Для ночной охоты недурно.

— Недурно? Миледи, я видел, как берут французские редуты с меньшей решимостью. — Он все-таки позволил себе улыбку, лишенную всякого притворства. — Эшворт, к вашим услугам. Мой экипаж прибыл четверть часа назад, и, сознаюсь, это самое занимательное, что мне довелось наблюдать за всю дорогу.

— Леди Хавершем. — Я наклонила голову. — Не обольщайтесь, мистер Эшворт: обыкновенно постояльцы этой гостиницы проводят вечера скучнее. Сейчас случай особый: хозяин казнил кошку за кражу колбасы, а я оспариваю приговор в отношении ее потомства.

— Стало быть, вы выступаете в роли защитника. — Он глянул на дыру под сараем. — И, если я верно понимаю, один подсудимый все еще скрывается от правосудия.

Подсудимый не заставил себя ждать: должно быть, оставаться под сараем в одиночестве было страшнее любых великанов, и из дыры высунулась третья мордочка — серая, как и у остальных, только помельче. Котенок опасливо потянулся к миске. Мистер Эшворт присел, выждал и взял зверька одним точным движением, за которым не последовало ни визга, ни царапин.

— Миледи. — Он поднялся и передал мне котенка с легким поклоном, словно вручал по меньшей мере депешу. — Полагаю, приговор отменен полностью.

— Благодарю вас, сэр. Суд учтет вашу помощь.

— Почту за честь. — Он отступил на шаг. — Не смею более задерживать: ваши подопечные, судя по голосам, требуют ужина. Доброй ночи, леди Хавершем.

— Доброй ночи, мистер Эшворт.

Он направился к крыльцу, у дверей чуть задержался — мне показалось, пряча все ту же улыбку, — и исчез в доме. Я посмотрела ему вслед ровно на одно мгновение дольше, чем требовало простое любопытство, отметила это про себя с некоторым неудовольствием и вернулась к делам насущным.

Наверху в комнате при свете свечей, мое приобретение предстало во всей красе, и я невольно рассмеялась: весь выводок был одной масти. Четыре дымчато-серых зверька без единой отметины или полоски, — покойная воровка колбас, надо полагать, была того же голубоватого окраса и передала его потомству с завидным постоянством. Различались они лишь оттенком да нравом. Мой первый пленник уже освоился и встречал новоприбывших с видом старожила. Второй, самый темный, грифельного отлива, оказался и самым дерзким: обсох, поел и немедленно отправился исследовать мои дорожные сундуки. Третий, потише прочих, долго сидел под креслом, светя оттуда круглыми глазами, пока голод не выманил его к блюдцу. А четвертая — самая маленькая и самая светлая, серебристая, единственная кошечка в этом разбойничьем братстве — ела торопливо, вздрагивая от каждого звука.

Джейн, явившаяся с кувшином горячей воды, так и застыла на пороге, словно обнаружила в моей комнате настоящий зверинец.

— Миледи… — Она перевела взгляд с котят на меня и обратно. — А… зачем они вам?

— Пригодятся, — ответила я, и Джейн, зная, что за этим словом у меня обыкновенно следуют вещи, которых не предскажешь, вздохнула и принялась стелить постель.

— Джейн, у тебя ведь найдется прочная нить?

Нитка нашлась. Я вырвала из записной книжки листок, скомкала, привязала и пустила бумажный комок скакать по половицам. Действие это произвело эффект громового раската: темный прыгнул первым, промахнулся, проехал по полу на всех четырех лапах и врезался в тихоню; тихоня забыл о своей меланхолии и вступил в бой; серебристая кошечка припала на передние лапы, вертя задом самым воинственным образом, а мой первый знакомый, как истинный джентльмен, выждал, пока остальные передерутся, и завладел добычей одним точным ударом. Джейн прыснула, зажала рот ладонью, не удержалась и расхохоталась в голос — впервые за три дня; я поймала себя на том, что улыбаюсь до ушей, сидя на полу в дорожном платье, и что вечер, начавшийся с матушкиных наставлений о плоении кружев, кончается решительно лучше, чем начинался.

Остаток пути назавтра мы проделали под аккомпанемент нового жанра: матушка решила, что больна. Ночлег в гостинице, сквозняки, сырые простыни и потрясение от кошек в комнатах — все это, по ее словам, окончательно подорвало здоровье, которое дети ее и без того расшатали за долгие годы. Она стонала на рессорах, прикладывала ладонь ко лбу, требовала то открыть окно, то немедленно его закрыть и кашляла — натужно, с расстановкой, посматривая, какое это производит впечатление. Впечатление это производило одно: отправить ее сразу же в Кент, как я замышляла, сделалось невозможно. Не выпроваживают же больную мать, едва ввезя ее в ворота, и я смирилась с неизбежным: два дня. Два дня и ни часом более.

Лондонский особняк встретил нас распахнутыми дверьми и легким переполохом: я не известила о приезде. Миссис Грант поспешила нам навстречу, на ходу отдавая распоряжения слугам, и присела в реверансе с укоризной, которую позволяют себе только старые доверенные слуги:

— Миледи! Если бы вы прислали записку… у нас и постели не проветрены, и Бриггс только к пятнице ждал бакалейщика…

— Дела не терпели, миссис Грант, я и сама себя не предупредила. Не тревожьтесь: нас двое, ужин самый простой. Как Мэри?

— В Саутуорке с утра, миледи. К вечеру будет непременно как всегда.

Матушку, страдальчески опиравшуюся на руку Джейн, водворили в лучшую гостевую спальню, снабдили грелкой, бульоном и вниманием, после чего она объявила, что попробует забыться сном, если в этом доме вообще возможно уснуть. Котят я распорядилась устроить в малой гостиной — корзина с одеялом у камина, блюдце, и строгий наказ дверей не распахивать. А сама села в той же гостиной с чаем и стала ждать леди Уилкс.

Расчет был прост: приметный экипаж, попавшийся нам на площади, замедлил ход самым красноречивым образом, а из окна дома напротив, я видела, шевельнулась портьера. Лондон — большая деревня, и весть о том, что графиня Хавершем вышла из кареты у своего особняка, распространялась по гостиным со скоростью лесного пожара.

Я не допила и второй чашки, когда в холле прозвучал знакомый голос, дверь распахнулась, и леди Уилкс влетела в гостиную в облаке духов и лент, раскрыв объятия еще с порога.

— Дорогая моя! Не-мыс-ли-мо! Я узнала четверть часа назад и, как видите, не стала притворяться, будто мне безразлично! Дайте на вас посмотреть… Норфолк вам к лицу, я всегда это говорила, деревенский воздух… Ах, что творится в городе, вы не поверите, у меня для вас новостей на неделю вперед!

Новости хлынули потоком: старый лорд Мортлейк после свадьбы помолодел на двадцать лет, отчего молодая леди Мортлейк постарела на те же двадцать; у Голдсмида снова устраивают музыкальный вечер, и теперь уже решительно все, кто клялся не переступать порога банкирского дома, выясняют, отчего их не позвали; барон Хартли окончательно стеснен и продает уже не только бумаги… Я слушала, вставляла подобающие восклицания, а руки мои тем временем были заняты: я неторопливо волочила по ковру нитку с бумажным бантом, и вокруг нее кипело сражение. Темный скакал боком, распушив хвост; тихоня устраивал засады за ножкой кресла; серебристая кошечка совершала стремительные вылазки из-под дивана. А первый к этому часу решил, что сражения утомительны, взобрался по моей юбке ко мне на колени, свернулся и заснул, и мурлыканье его вплеталось в трескотню леди Уилкс самым умиротворяющим образом.

На середине рассказа о Хартли леди Уилкс, наконец, проследила за моей рукой и осеклась.

— Боже, что это за прелесть? — Она подалась вперед, разглядывая спящего у меня на коленях зверька, и только тут заметила остальных. — И еще… и еще! Все как один! Какой окрас… в жизни не видала подобного — точно дым! И он… он поет?

— Мурлычет, — подтвердила я и понизила голос ровно настолько, насколько понижают его, доверяя ценные сведения. — Это, дорогая леди Уилкс, зверь редчайший. Голубая кошка из России — их привозят моряки из Архангельска, порта на Белом море, и достать такого почти невозможно; мне посчастливилось получить целый выводок, единственный в Англии. Там считают, что эти создания успокаивают нервы и лечат недуги: достаточно держать его на коленях по часу в день. Я, признаться, посмеивалась над этим, пока не испытала сама. После дня в дороге с… — я сделала крошечную паузу, — с бумагами и счетами — четверть часа, и голова ясная, как утром.

Леди Уилкс смотрела на серого с выражением, с каким иные дамы смотрят на индийские бриллианты.

— Голубая… из России… — прошептала она. — И он мурлычет… Дорогая, а нельзя ли… то есть я хочу сказать — где же такого…

— Взять негде, — сказала я честно и, выдержав должную паузу, сняла спящего с колен. — Но вам, мой добрый друг, я его подарю. Кому и владеть редкостью, как не той, кто первой навещает друзей, не дожидаясь приглашения.

Что тут началось! Котенок был водворен на колени леди Уилкс, где, к его чести, немедленно уснул снова; леди Уилкс сидела не шевелясь, боясь потревожить сокровище, и клялась мне в вечной дружбе с горячностью, какой не вызвали бы у нее и бриллианты, ибо бриллианты есть у всех, а голубой кошки из России нет ни у кого. Я же с удовольствием отметила про себя, что через неделю о лечебных котах будут говорить в десяти гостиных, через месяц — во всем Лондоне, и трое оставшихся разбойников обеспечены такой судьбой, какая их матери, казненной за колбасу, не могла привидеться и во сне.

В разгар этих излияний дверь отворилась, и в гостиную вплыла матушка — в шали, со страдальческим лицом, но причесанная с тщательностью, которая плохо вязалась со смертным одром.

— Катрин, дитя мое, я услышала голоса и подумала… Ах, простите, у тебя гостья…

Я представила их друг другу. Леди Уилкс была сама любезность, но я видела, как за приветливой улыбкой плохо скрывается недоумение: она знала — не все, но довольно, — какова цена моим отношениям с родней, и присутствие миссис Морган в этом доме требовало объяснений.

— Матушка навестила нас в Норфолке, — сказала я, — и я не могла отпустить ее в Кент одну в такой холод. Тем более что дорога совсем расстроила ее здоровье. Два дня полного покоя, — я обратила на матушку взгляд, исполненный дочерней заботы, — полного, матушка, покоя, и мы отправим вас домой со всеми удобствами.

— Покой, да… — Матушка скорбно опустилась в кресло, но глаза ее уже перебегали с леди Уилкс на ее ленты, с лент на котенка. — Все, что мне теперь остается…

Леди Уилкс посидела еще четверть часа, из вежливости к больной сократив свой визит, и поднялась, бережно принимая от миссис Грант корзину с сокровищем.

— Но вы ведь не сбежите тотчас в свой Норфолк, дорогая? Обещайте! Весь Лондон к вечеру будет знать, что вы вернулись, — да что там, уже знает! Вот увидите: приглашения начнут прибывать уже сегодня, и я смертельно обижусь, если вы не появитесь хотя бы на моём вечере в четверг.

— Приемы! — Матушка воскресла в своем кресле, как воскресают, должно быть, безнадежно больные при одном лишь упоминании о наследстве. — Ах, леди Уилкс, я ведь ни разу в жизни не бывала на настоящем лондонском приеме! Я всегда говорила…

— Как жаль, матушка, — сказала я с самым искренним сожалением, — что не доведется и в этот раз. Вы больны — вы сами говорили сегодня утром, и я имела случай убедиться в этом на протяжении всей дороги. Два дня покоя и домой, восстанавливать силы; я не возьму на душу греха ввести вас в лондонские гостиные в подобном состоянии. Да и сама я приемов не планирую: у меня дела. Вот разве что, — прибавила я, оживляясь, — если к завтрашнему дню вам станет легче, я могу взять вас с собой в Саутуорк, на мое производство. Сушильни, склады, солодовня — вам с вашим хозяйственным глазом будет любопытно взглянуть, как сушат мясо для королевского флота.

Наступила пауза. Матушка смотрела на меня, постигая всю безвыходность своего положения: здорова — поезжай на солодовню, больна — отправляйся в постель и в Кент. Лондонские приемы не помещались в этой ловушке нигде.

— Я… чувствую, что мне лучше прилечь, — произнесла она наконец с большим достоинством и удалилась, унося свою шаль, как знамя разбитого, но не сдавшегося полка.

Леди Уилкс проводила ее взглядом, посмотрела на меня и в глазах ее мелькнуло нечто весьма близкое к восхищению, но воспитание взяло верх, и вслух она сказала только:

— Берегите себя, дорогая. И помните: четверг.

Когда за нею затворилась дверь и дом затих, я прошла в кабинет, села за секретер и написала короткую записку:

«Мистер Финч, я прибыла в Лондон и прошу Вас навестить меня завтра в любой удобный Вам утренний час. Разговор касается известного Вам иска и джентльмена, его подавшего. К. Х.»

Я запечатала письмо, потянула за шнур звонка и велела отправить его с посыльным немедленно.