Глава 19

Мэри вернулась из Саутуорка уже затемно, когда я спала, — миссис Грант доложила об этом утром, прибавив, что мисс Мэри поднялась чуть свет и уже ожидает меня к завтраку.

Я прошла в малую столовую и застала Мэри за накрытым столом, где она как всегда разложила свои записи возле чайного прибора. При моем появлении она порывисто поднялась навстречу, позабыв о чинных реверансах, а ее лицо так и просияло.

— С возвращением, миледи! Я приехала вчера так поздно, что мне оставалось лишь выслушать миссис Грант: она сказала, что вы неожиданно прибыли в Лондон, но уже удалились к себе…

Кивком велев ей оставить церемонии, я заняла свое место за столом, и жестом пригласила ее сесть обратно. Едва Мэри устроилась на прежнем месте, а миссис Грант принялась разливать нам чай, она продолжила, понизив голос:

— … а я, признаться, думала, что вы не покинете Норфолк до самого лета. В Саутуорке как раз…

Недоговорила Мэри, в дверях столовой возникла матушка. Болезнь ее, как я и предполагала, оказалась весьма чувствительна к запаху горячих булочек и к утреннему часу отступила настолько, что позволила больной сойти к завтраку в полном параде. На пороге матушка остановилась, увидела Мэри, и на ее лице последовательно сменились недоумение, узнавание и ужас.

Мэри она помнила еще горничной, и вот теперь эта бывшая служанка сидела за тем же столом, и миссис Грант наливала ей чай с тем же почтением, что и прочим.

— Доброе утро, — произнесла матушка тоном королевы в изгнании и заняла место как можно дальше от Мэри, всем видом показывая, что делает это единственно из христианского смирения.

Некоторое время завтрак шел мирно. Матушка воздавала должное булочкам, я расспрашивала о доме, а затем Мэри придвинула свои записи, и мы, не сговариваясь, перешли к делу.

— Сушильня работает в три смены, — докладывала она, водя пальцем по строчкам. — За февраль сдали в Адмиралтейство четыреста девяносто ящиков сушеных овощей и сухого супа сверх того, что требовалось по контракту, — приемщик принял все без единого возражения и спрашивал, будет ли еще. Миссис Хэнкок наняла двух вдов с Тули-стрит на резку, и теперь капуста идет вдвое быстрее. Сушеное мясо…

— Кхм, — сказала матушка.

Мы не обратили внимания.

— … мясо закупаем по прежним ценам, но поставщик угля требует надбавки из-за зимних задержек судов. Я бы уступила ему, миледи: уголь у него жаркий и чистый, без сора и породы, а печи в сушильне сейчас гасить нельзя. Дальше, по складу…

— Я, разумеется, ничего не смыслю в подобных материях, — произнесла матушка в пространство, обращаясь к серебряному кофейнику, — и не мне судить. Хотя Эдвард кое-что рассказывал мне… о твоих занятиях. Признаться, я не всему верила. Я полагала, это лишь девичьи причуды, и с замужеством им придет конец, как оно и заведено в приличном обществе: дела мужа — мужу, дом — жене. Однако же я вижу… — она обвела оскорбленным взглядом Мэри, бумаги и меня, — я вижу, что заблуждалась. Интересно только, как смотрит на все это его сиятельство. Впрочем, в его лета, вероятно, уже смотрят сквозь пальцы на многое…

— Его сиятельство, матушка, — отозвалась я, — смотрит на это как на доход, который прибавил его имени гораздо больше чести, чем убавил. А смыслите вы в этих материях или нет — заботить вас не должно вовсе: в этом доме в них смыслю я. Мэри, что по складу?

Матушка вспыхнула, открыла было рот, но взглянула на замершую у стола миссис Грант и промолчала. Скандал был отложен вторично, теперь уже, судя по всему, до Мейдстона, где ему предстояло развернуться в назидательную повесть для леди Фарлоу.

— По складу все в порядке, миледи, учет сходится до последнего пенни, — продолжала Мэри как ни в чем не бывало; за годы службы горничной она отлично выучилась не слышать того, чего слышать не стоило. — Однако случилось и то, о чем мне стоит упомянуть особо. Три дня назад к нам приходил один человек. Одет прилично, повадка конторская, назвался от мистера Вэнса. Расспрашивал сперва будто между делом, у грузчиков на пристани, потом уже и в конторе — кому принадлежит это здание. Я имею в виду солодовню, двор и весь наш участок. Намекал, что его доверитель — джентльмен с большими деньгами и за ценой не постоит, если собственник окажется сговорчив. Мы с миссис Хэнкок сказали, что мы люди наемные, о владельцах ничего не знаем, а все бумажные дела ведет поверенный, мистер Финч, — к нему и следует обращаться. Он ушел и больше не появлялся.

— Вы все правильно сделали, — сказала я медленно.

Мистер Вэнс. Имя, которое еще месяц назад заставило меня насторожиться после предупреждения леди Уилкс, теперь всплыло в самом неподходящем месте. Бристольский хищник, который и без того активно скупал закладные на верфи в Саутуорке, обратил внимание на мою солодовню.

Донесения, которые Дик регулярно доставлял мне все это время, были скупы. Его люди не нашли за Вэнсом ровным счетом ничего особенного: тот вел дела только в Сити, мало общался с кем-то в свете, обедал в компании таких же, как он сам, дельцов и банкиров, да исправно посещал свои клубы. Ни одной нити не тянулось от него ни к лорду Ярмуту, ни к Генри Сандерсу, ни уж тем более к графине Уэстморленд. Вэнс казался одиночкой, действующим исключительно в собственных интересах, и нацеленным на портовую недвижимость.

— Наймите дополнительную охрану, — произнесла я, возвращаясь к реальности и поднимая взгляд на Мэри. — И пусть они смотрят в оба: кто ходит вокруг фабрики, кто расспрашивает грузчиков в кабаках.

— Будет сделано, миледи, — Мэри понимающе кивнула, допила чай и, собрав свои записи, вскоре отбыла на другой берег.

К этому времени матушка тоже закончила завтракать. Появившаяся в столовой миссис Грант доложила, что мистер Финч уже ожидает внизу. Матушка тут же объявила, что чувствует возвращение вчерашней слабости, и удалилась к себе с достоинством, но поспешно, ибо оставаться там, куда шел поверенный с деловыми бумагами, значило подвергнуться новым сословным испытаниям.

Я распорядилась проводить Финча в кабинет, и через минуту присоединилась к нему.

— Начнем с дела в Канцлерском суде, миледи, — произнес он, разложив на столе бумаги. — Иск мистера Уолтера касательно аренды продвигается крайне медленно, как то и свойственно этому ведомству. Что же до предосудительных слухов, касающихся душевного состояния его сиятельства и порочащих ваше доброе имя, то я фиксирую каждый случай, как вы и велели. Поул чрезвычайно осторожен и едва ли переступает черту дозволенного законом. — Он выдержал паузу. — Но вот что странно, миледи… на какие именно средства ведется это дорогостоящее разбирательство.

— Продолжайте.

— Мистер Уолтер Хавершем, миледи, человек весьма стесненных обстоятельств. Я навел деликатные справки через моих знакомых. Он ведет образ жизни более чем скромный. Судопроизводство же в Канцлерском суде — предприятие разорительное: один лишь гонорар Поула составляет сумму, обременительную для дворянского кошелька, не говоря о пошлинах и канцелярии. — Финч понизил голос. — Так вот, миледи: мистер Уолтер платит Поулу не из собственных средств. Мне удалось отследить движение этих сумм. Издержки покрываются сторонним лицом через лондонский банкирский дом, и этот след, если следовать по нему с должным терпением, указывает на лорда Ярмута.

— Лорда Ярмута, — задумчиво протянула я.

И снова Ярмут, чья тень возникала всякий раз, стоило мне коснуться самых мрачных тайн. Ярмут, явно причастный к гибели Колина. Ярмут, деливший замыслы с леди Уэстморленд. Ярмут, чья карета без гербов возила его к уединенному дому в Илинге. И теперь этот человек тайно снабжает деньгами кузена моего мужа.

Зачем влиятельному лорду, близкому к кругу принца Уэльского в Карлтон-хаусе, покровительствовать жалкому иску Уолтера Хавершема? Ответ мог быть только один: Ярмут защищал не Уолтера, он защищал себя. И стоило мне взглянуть на этот спор как на попытку связать мне руки, как детали старой мозаики, наконец, сошлись.

В памяти сами собой всплыли письма, что хранились под замком в Норфолке: «любезный кузен», сбыт краденого груза, тающие от письма к письму доли… Контрабанда такого размаха была не под силу ни покойному Чарльзу, ни нищему Уолтеру. Им изначально требовался покровитель — человек с положением в свете и связями, способный направлять дело из Лондона, пока Чарльз был в море, а Уолтер распоряжался на берегу.

Человек вроде лорда Ярмута.

— Мистер Финч, то, о чем вы мне сейчас сообщили, не должно быть известно ни единой живой душе. Вы меня понимаете?

— Мои уста сомкнуты, миледи, — ответил поверенный. По его лицу было заметно: он и сам осознал, что это дело вышло далеко за пределы земельного спора и затрагивает вещи, от которых простому стряпчему лучше держаться в стороне. — Однако позвольте заметить: если мистеру Уолтеру протежирует столь высокая особа, то в этом деле едва ли достаточно одного лишь законника, будь он хоть самым ревностным защитником в Лондоне. Здесь требуется иное влияние, миледи, и иные средства.

— Я знаю, — ответила я.

Против Уолтера у меня были и законные основания, и силы. Уолтера я могла легко раздавить, но он оказался лишь послушным орудием. Рука же принадлежала человеку, чье положение в свете делало его почти неуязвимым. Поэтому мне был нужен Форд.

Я отпустила Финча, велев ему и впредь затягивать ход дела, фиксировать любые порочащие слухи и ничем не выдавать нашей осведомленности. Оставшись одна, я придвинула бумагу и написала короткую записку — без имени и подписи, лишь несколько строк о том, что некая дама просит о встрече по делу, не терпящему отлагательств, и ожидает ответа касательно места и часа.

Ответ Форда пришел быстрее, чем я ожидала; его доставили Дику. Сегодня, в третьем часу пополудни, у гробниц в Темпльской церкви; явиться без сопровождения.

Темпльская церковь стояла в стороне от шумных улиц, в тихом лабиринте дворов, где квартировали стряпчие и барристеры. Древняя, круглая, выстроенная еще тамплиерами, она пустовала в будний послеполуденный час; редкий клерк, спешащий через двор, не дал бы себе труда заглянуть внутрь. Я отпустила карету за два квартала, как было написано, и вошла одна, плотно закутавшись в темный плащ без всяких примет.

Форд уже ждал. Он стоял в круглой части здания, заложив руки за спину, и разглядывал лежащие на полу каменные изваяния крестоносцев — древних рыцарей, вытянувшихся в полный рост, со скрещенными на груди руками и стертыми временем лицами. При звуке моих шагов он не обернулся сразу, дал мне подойти.

— Любопытные господа, не правда ли, — произнес он негромко, кивая на каменных рыцарей. — Лежат тут много лет. В свое время они тоже полагали, что вершат большую игру. Тамплиеры. Богатейший орден христианского мира, банкиры королей. А кончили тем, что король, которому они одолжили слишком много, нашел способ с ними не расплачиваться. Их главу сожгли, имущество забрали, орден упразднили. — Он наконец повернулся ко мне, и на тонких губах его играла сдержанная полуулыбка, что никогда не доходила до глаз. — Мораль, графиня, в том, что опасно одалживать сильным мира сего и опасно знать о них лишнее. И то и другое сокращает жизнь.

— Я учту это, мистер Форд, — отвечала я, останавливаясь напротив, по другую сторону каменного рыцаря. — Хотя, признаться, выбор места заставляет думать, что предостережение запоздало.

— Напротив. Оно как нельзя более своевременно. — Он указал мне на каменную скамью у стены, но я осталась стоять, а он не настаивал. — Ваша записка, графиня, была кратка до изящества. «Дело, не терпящее отлагательств». Я заинтригован. Вы не из тех, кто тревожит меня по пустякам, — за все месяцы нашего знакомства вы не обратились ко мне ни разу, чем, не скрою, заслужили мое уважение. Те, кто бежит ко мне по всякой надобности, скоро делаются мне в тягость. Те, кто молчит до последнего, обычно приходят с чем-то стоящим. Итак?

— Я пришла к вам, мистер Форд, потому что забрела в воду глубже, чем умею плавать, и потому что вы, сколько я могу судить, в этой воде у себя дома. — Я положила затянутую в перчатку руку на холодную грудь каменного рыцаря. — Против меня начато судебное преследование. Кузен моего мужа, Уолтер Хавершем, оспаривает права на мои земли и сверх того распространяет обо мне порочащие слухи — будто я воспользовалась немощью старика ради титула, свожу его в могилу и намерена представить роду подложного наследника. Сам иск — пустая видимость, мой поверенный без труда остановит его ход. Однако он задался вопросом, который не пришел бы в голову мне самой: из каких источников черпаются средства на этот спор? Уолтер Хавершем едва ли не нищ, а ведение дел в Канцлерском суде требует огромных расходов.

— И? — Форд слушал, не меняя выражения лица, но я заметила, каким сосредоточенным и внимательным стал его взгляд.

— И деньги, оплачивающие эту травлю, идут не из кармана Уолтера. Платит некто третий через банкирский дом, не передавая Уолтеру ни гинеи в руки. Мой поверенный распутал этот след до конца. — Я выдержала паузу, наблюдая за моим собеседником. — Он ведет к лорду Ярмуту.

Лицо Форда не дрогнуло и именно это совершенное, отрепетированное спокойствие открыло мне все, что я желала знать: имя Ярмута не явилось для него новостью. Тот, кто застигнут врасплох, выдает себя хоть на миг — движением брови, едва заметной заминкой. Форд же принял это известие так, словно ему открыли давно знакомую карту, и я поняла: он знал обо всем задолго до меня.

— Вы не удивлены, — произнесла я.

— Я редко удивляюсь, графиня. Это издержки моего ремесла. — Он чуть склонил голову. — Однако вы правы: имя лорда Ярмута мне хорошо известно. Продолжайте. Полагаю, вы прибыли сюда не только для того, чтобы уведомить меня, что богатый пэр оплачивает чужие счета в суде. Это любопытно, но едва ли стоит свидания под этими сводами. У вас есть нечто большее.

— Есть, — подтвердила я. — Зачем влиятельному лорду, близкому к кругу Карлтон-хауса, покровительствовать жалкому иску обнищавшего провинциального дворянина? Я искала ответ на этот вопрос, мистер Форд, и нашла его. Дело не в том, против кого этот иск, а в том, о чем он. Иск — об аренде берега, мистер Форд. Берега вдоль канала.

И я изложила ему кратко суть. Рассказала о сыне графа, Чарльзе, который пять лет назад якобы погиб вместе с судами и их грузом. О лодках без фонарей, что ходили по каналу безлунными ночами «при молодом лорде». И что подобный промысел был не под силу ни Чарльзу, ни Уолтеру. И теперь, когда выяснилось, что именно Ярмут тайно снабжает Уолтера деньгами, картина обрела цельность.

— Чарльз, Уолтер и Ярмут, — заключила я, — несколько лет занимались контрабандой. Вдова Чарльза сейчас в Англии, под моей крышей, — и, полагаю, лорду Ярмуту об этом уже донесли. К слову, Чарльз, как выяснилось, водил дружбу с Генри Сандерсом — думаю, это имя вам скажет больше, чем мне.

— И вы полагаете…

— Я полагаю, что судебный спор Уолтера — не месть обойденного родственника, а попытка вернуть себе доступ к каналу.

Я умолкла, мысленно отметив, что вот теперь Форд изменился в лице. Однако он тотчас отвернулся к окну, к узкому витражному проему, сквозь который падал цветной луч света, и постоял так, заложив руки за спину. По напряжению его плеч я видела, насколько сосредоточенно он размышляет.

— Контрабанда, — проговорил он наконец. — … в военное время. Если удастся доказать, что товар поступал с французского берега и оплачивался английским золотом, это уже не спор о пошлинах. Это торговля с неприятелем — обвинение, которое поймут и суд, и толпа. — Он повернулся ко мне, и впервые за все время нашего знакомства в его глазах появилось подлинное внимание, лишенное привычной вкрадчивости. — Графиня, вы понимаете, какие сведения вы мне сейчас открыли?

— Полагаю, весьма ценные, судя по вашей перемене.

— Ценные, — повторил он. — Я скажу вам больше, чем намеревался, ибо вы заслужили мое доверие, и отныне наши интересы, как выясняется, совпадают. — Он подошел ближе, понизив голос, хотя в пустом помещении не было ни души. — Лорд Ярмут давно занимает мои мысли. Он и те лица, что составляют его окружение. Из соображений вашей безопасности я не стану называть имен, но скажу следующее: при сегодняшнем положении дел, когда болезнь короля внушает серьезные опасения и вопрос о том, в чьих руках окажутся бразды правления в случае несчастья, становится первостепенным, в Лондоне образовались тайные союзы. Один из них действует под началом лорда Ярмута и графини Уэстморленд. И они избрали для своей игры фигуру — особу королевской крови, честолюбивую, обойденную вниманием при дворе и затаившую обиду на старших сородичей. Через эту особу они рассчитывают получить власть над страной. И игры такого рода, графиня, стоят дорого. Их не оплатишь из средств, за которыми следит всякий банкирский клерк. Им нужны деньги, которых нет ни в одной книге, и дороги, которых нет ни на одной карте. Вы только что рассказали мне, где у этих людей и то и другое.

Илинг. Карета без гербов. Человек с офицерской выправкой и скрываемым гневом, которого привыкли обходить при назначениях. Герцог Кентский. Я не произнесла этого имени вслух, не назвал его и Форд, но мы поняли друг друга без слов, и он едва заметно кивнул, подтверждая то, что осталось невысказанным.

— Я наблюдаю за этой партией, — продолжал он. — По долгу службы и по убеждению, ибо полагаю ее опасной для короны. Но беда в том, графиня, что лорд Ярмут неуязвим. Он богат, родовит, вхож, где пожелает. Тронуть его за политические интриги нельзя — интриги не преступление, пока они остаются в тени, а доказать заговор так, чтобы вышло наружу, почти невозможно. Я давно искал, чем его взять. За что-нибудь низкое и осязаемое, за что вешают невзирая на родовитость. — Он посмотрел на меня в упор. — И вот вы приходите и кладете мне в руки золото, ушедшее неприятелю в военные годы. Вы принесли мне зацепку, какую я не мог найти годами.

Я слушала, и мне делалось одновременно и легче, и тревожнее. Легче оттого, что Форд, оказывается, был мне союзником, и что у нас и вправду оказался общий враг. Тревожнее, что я яснее прежнего понимала, в какую игру я оказалась втянута. Не тяжба о земле. Не свара с уязвленным кузеном. Заговор вокруг трона, фигура королевской крови, партии, играющие на корону, — и я, со своим сухим супом и свекловичным сахаром, очутилась поперек дороги людей, которые сметали с этой дороги и не таких.

— Но этого мало. Догадки, сложенные умно, но всего лишь догадки. Где доказательства? Слова вдовы, рассказы старого лодочника, денежный след, который всякий ловкий стряпчий распутает и объявит совпадением. Этого мало, чтобы вешать лорда, — продолжил Форд, и взгляд его сделался испытующим. — Но я полагаю, что у вас есть нечто больше чем догадки. Что-то, что вы не торопитесь мне показывать.

Он был проницателен, дьявольски проницателен, и я порадовалась, что решила придержать письма. Они были единственной материальной нитью, что связывало эту аферу. Отдать их Форду сейчас, не зная до конца его игры и его хозяев, значило остаться безоружной и целиком в его власти.

— Возможно, — ответила я, выдерживая его взгляд. — Но оно останется там, где лежит, до тех пор, пока я не буду убеждена, что отдаю его в верные руки. Я однажды уже оказалась вашим орудием, толком не понимая, в чьей игре участвую. Если мы союзники, то мы союзники, которые делятся по мере доверия. Доверие же зарабатывают, мистер Форд. Кажется, эти слова я слышала от вас не раз.

Что-то похожее на искреннее, не наигранное удовольствие мелькнуло в его лице — удовольствие игрока, нашедшего достойного партнера.

— Туше, графиня, мои слова, обращенные против меня. Что ж, справедливо. — Он отступил на шаг, снова заложил руки за спину. — Хорошо, я не стану выманивать у вас то, что вы держите при себе; разумная предосторожность, я бы и сам поступил так же. — И чуть помедлив, с улыбкой добавил, — миледи, вы ведете дела, лучше иного министра. Жаль, что вы родились женщиной, из вас вышел бы превосходный человек моего ремесла. — Он отвесил мне легкий поклон. — Ступайте первой. Я выйду четвертью часа позже. И… берегите себя, графиня. Вы теперь слишком ценны, чтобы погибнуть от глупой неосторожности.