Глава 20

Мэри уехала в Саутуорк до рассвета, и завтракать мне пришлось вдвоем с матушкой. Ночь, проведенная в размышлениях, пошла ей на пользу: к столу она вышла окрепшей, посвежевшей и вооружившись новым планом наступления, который и развернула, едва миссис Грант разлила чай.

— Я вот все думаю, Катрин, — начала она со вздохом, глядя куда-то поверх моей головы, в сторону невидимых бальных залов, — как несправедливо устроен свет. Ты графиня, перед тобой открыты все двери, приглашения сыплются непрестанно… А ведь ни я, ни бедная Лидия ни разу не были на лондонском приеме. Родная мать и родная сестра! Лидия молода, хороша собой — ей бы один только сезон, одно представление при дворе, и она… Ты могла бы, Катрин. Тебе это ничего не стоит. Одно твое слово…

— Хорошо… поговорим об этом один раз и более к теме не вернемся, — спокойно произнесла я, отложив приборы. — Лидия не была представлена при дворе — это правда. Однако о ее репутации свет осведомлен превосходно и без представлений. Подобные истории достигают Лондона быстрее почтовых карет, а помнятся дольше, чем надписи на надгробиях. Дверь, которую я могла бы перед ней открыть, ведет лишь в один круг гостиных — туда, где собираются дамы сомнительного поведения и где репутацией не дорожат. Ни один приличный дом ее не примет: хозяйки не допустят к своим дочерям ту, о ком ходит дурная слава. Таково положение дел, и никакое мое слово его не изменит.

— Катрин!..

— Я не закончила. — Я не повысила голоса ни на йоту, и, быть может, именно поэтому она смолкла. — Теперь о том, чего вы не приняли в расчет. Предположим невозможное: я вывожу Лидию в свет, и разражается скандал — а он разразится в первый же вечер. Кто пострадает? Лидия — нисколько: терять ей нечего. Пострадает Эдвард. Флотские подряды дают людям безупречной осмотрительности, а конкуренты вашего сына не упустят случая напомнить ведомству, из какого он семейства — в Сити для этого достаточно одной фразы за обедом. Доходы мануфактур упадут. А ведь именно из этих доходов выплачивается ваше содержание — то самое, которое Эдвард обещал урезать за куда меньшие проступки.

Вот тут матушкино лицо впервые дрогнуло: слово «содержание» проникло туда, куда не достигали никакие доводы о чести.

— И последнее, — продолжала я, — Ваше собственное положение в свете, матушка. Сейчас общество о вас ничего не знает, и это — лучшее из возможного. Но появитесь вы в гостиных под руку со мной, и первый же вопрос, который шепотом зададут за вашей спиной, будет: «Это которая миссис Морган? Не та ли, что воспитала…» — я опустила конец фразы, и пауза подействовала лучше слов. — Свет беспощаден к дочерям, но к матерям он беспощаден вдвойне, ибо с матери спрос за воспитание. Вам сейчас выгодна только тишина. Пройдет время, история загладится, Лидия остепенится при муже, и тогда вы сможете появляться в обществе, не опасаясь косых взглядов.

За столом воцарилась тишина. Матушка сидела выпрямившись, и на ее лице шла видимая борьба между оскорбленным материнским чувством и двумя понятиями, которые я расставила в своей речи, точно ловушки: «содержание» и «ваше доброе имя». Я почти физически ощущала, как она взвешивает возможные издержки.

— Я решительно не понимаю, о чем ты говоришь, — произнесла она наконец с величайшим достоинством. — О Лидии судачат одни лишь завистники, и я никогда… — она осеклась, махнула рукой и поднялась. — Впрочем, что с тобой говорить. У тебя вместо сердца счетная книга — вылитый покойный дед… Я дурно себя чувствую. Пойду прилягу.

Она удалилась, со всем достоинством непонятой добродетели поправляя шаль. Однако я заметила, что о приемах она больше не обмолвилась ни словом, и сочла эту партию выигранной. Любовь к Лидии была у матушки искренней, тут я не обманывалась; но собственное содержание и собственное спокойствие занимали в ее сердце куда более важное место.

Перед выходом я подозвала Норта.

— Я вернусь к обеду. Миссис Морган останется дома. Если она намерена выйти в лавки, с визитом, куда бы то ни было, — останови ее. Даже если тебе придется встать в дверях.

Я опасалась, что матушка, выпущенная в Лондон без присмотра, за одно утро успеет наговорить в лавках такого, что к вечеру станет предметом обсуждения во всех клубах. А у меня в этом городе и без того хватало людей, пристально следивших за каждым моим шагом.

— Слушаюсь, миледи.

— Хорошо, — кивнула я и, накинув редингот, направилась к выходу.

Дик еще с утра доложил, что герцог Кларенс прибыл в город. Став участником нашего дела, его высочество смог позволить себе снять небольшой, но вполне пристойный особняк в хорошем квартале, и, со слов ребят Дика, герцог часто там задерживался.

Дом и впрямь оказался хорош: классический георгианский особняк, без барочной пышности, но с чистыми стеклами, свежевыкрашенной дверью и чинной тишиной улицы, за которую в Лондоне платят щедро.

Кларенс принял меня без задержки, лично выйдя встречать.

— Графиня! А я как раз гадал, когда вы объявитесь: весь свет только и твердит о вашем возвращении. Садитесь, рассказывайте! Как наши дела? Впрочем, о делах я знаю и сам — цифры восхитительные, я изучил отчеты. Расскажите лучше то, о чем в отчетах не пишут.

Мы поговорили о мануфактуре — о том, что приемщик в Дептфорде сделался покладист, как ягненок, что флотские конторы запрашивают образцы для гарнизонов в Вест-Индии и что Мэри торгуется с ними от моего имени с упрямством, которое сделало бы честь любому дельцу из Сити. Кларенс слушал, не скрывая удовольствия, и время от времени вставлял дельные замечания. Но главную новость он приберег напоследок.

— К слову, у меня побывал весьма занятный визитер, — проговорил он, откидываясь в кресле. — Некто от мистера Вэнса — доводилось слышать о таком? Бристольские деньги, вест-индские, и притом немалые. Так вот, его поверенный явился ко мне с предложением уступить ему права на нашу солодовню — со всей учтивостью и с намеком на сумму, от которой у иного закружилась бы голова. Я ответил ему, что земля и здания принадлежат не мне, а продавать чужое имущество я не приучен даже за королевский выкуп. И что эта мануфактура снабжает провиантом флот его величества, и всякий, кто вздумает чинить препятствия ее работе, столкнется не с торговой лавкой, а с интересами короны. — Он хохотнул. — Кажется, второе заставило его призадуматься куда сильнее, чем первое.

— Значит, мистеру Вэнсу нужна не просто солодовня. Ему нужен весь этот участок берега, — задумчиво протянула я, про себя же отметив, что слишком гладко шли у этого бристольца дела: закладные на верфи, склады, теперь солодовня — береговую линию в Саутуорке уступали ему с легкостью, которая не покупается одними лишь деньгами. За подобным успехом обыкновенно стоит либо бездонный кошелек, либо чье-то высокопоставленное плечо. Ребята Дика в один голос твердили, что от Вэнса не тянется нитей ни к Ярмуту, ни к его окружению, — и все же одинокий делец, скупающий подряд весь берег Темзы, не внушал мне доверия. Одиночек такого размаха не бывает; бывают лишь те, чьих покровителей еще не успели разглядеть.

— И что вы намерены предпринимать? — спросил Кларенс. — Уступите?

— Уступлю, — ответила я, и он удивленно приподнял брови. — Но на моих условиях. Солодовня — всего лишь стены, а не само дело. Сушить провиант можно где угодно, были бы под боком вода, уголь и надежная крыша. Если мистеру Вэнсу так нужен мой участок берега, пусть платит не золотом, а строительством. Прежде чем я освобожу прежнее здание, он возведет для меня новое — там, где укажу я, размером не меньше нынешнего, с печами и дымоходами по моему чертежу. Возведет, полностью оборудует, и лишь когда моя мануфактура переедет, а он получит старое. Продать строение и самой возиться с переездом я не могу: остановка печей хотя бы на месяц — это сорванная поставка Адмиралтейству, а этого я не допущу ни за какие бристольские богатства.

Кларенс откинул голову и громко расхохотался.

— Узнаю хватку! Он хочет купить у вас стены, а вы перекладываете на него заботы. — Он покачал головой. — Что ж, ход точный, и, полагаю, он согласится. Вэнс богат, а страна истощена войной, и деньги нужны казначейству как воздух. Он вкладывается сразу в несколько предприятий, дает ссуды правительству, и в Уайтхолле на него смотрят с величайшим благоволением. С таким человеком не стоит враждовать без нужды, но и отдавать ему свое даром тоже глупо. Вы выбрали самый верный фарватер.

Я выждала мгновение — разговор сам подошел к той черте, ради которой я и приехала, — и спросила, понизив голос ровно настолько, насколько того требовали приличия:

— А как здоровье его величества, сэр? В городе говорят разное, и я не знаю, чему верить.

Веселость с лица Кларенса мгновенно сошла. На миг сквозь флотскую прямоту проглянуло иное: усталость сына, о котором в отцовском доме вспоминают редкой порою.

— Говорят больше, чем есть, и меньше, чем будет, — ответил он после паузы. — У отца… у короля бывают хорошие дни и дурные. В хорошие он ясен умом, тверд и помнит по именам всех садовников в Кью. В дурные… — он недоговорил. — Врачи бодрятся, а мои венценосные братья строят расчеты — каждый свои. Скажу вам одно, графиня, и лишь потому, что вы умеете держать язык за зубами: всякий, кто сегодня строит расчеты на недуге моего отца, совершает большую глупость. Король куда крепче, чем принято думать в некоторых гостиных. — Он взглянул на меня с пристальным вниманием, выходившим за рамки светской беседы. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что поставляю провизию флоту его величества, — ответила я ровно, — и здоровье короля для меня не городская сплетня, а условие моих контрактов.

— Ответ, достойный министра, — хмыкнул Кларенс, и напряжение ушло из его глаз. — Ну а сами вы как? Как его сиятельство? Не скучно вам там? Хотя о чем я спрашиваю. — Он лукаво прищурился. — До Лондона доходят слухи, будто вы замышляете новое предприятие. Говорят — масло. И вы намерены давить масло, притом чуть ли не машинами.

— В Лондоне всегда говорят больше, чем есть, — ответила я с улыбкой, поднимаясь с кресла, — вы сами только что это заметили.

— И меньше, чем будет! — отозвался он с искренним удовольствием. — Вы забыли вторую половину, графиня.

Попрощавшись с его высочеством, я села в карету и направилась к реке. Путь через мост в Саутуорк занял полчаса, и этого времени мне достало, чтобы оставить придворные интриги позади и вернуться мыслями к цифрам.

Саутуорк встретил меня привычным запахом: угольным дымом, теплым паром сушилен и сладковатым духом разогретых кореньев. Работа шла слаженным ходом. В сушильнях держалось ровное тепло; Колинз, неизменно следивший за печами, доложил, что новый уголь горит жарко и почти не дает копоти, и я велела передать поставщику наше согласие на надбавку. Миссис Хэнкок провела меня вдоль длинных столов, где вдовы с Тули-стрит резали капусту с проворством, заслуживавшим отдельного поощрения. Мэри же перехватила меня у весов и коротко сообщила: охрана нанята и отныне дежурит при складе ночами.

Во дворе меня ждала встреча, которой я не искала, но которой обрадовалась. У ворот, разглядывая штабеля ящиков, стоял граф Хейс.

— Миледи, — произнес он, слегка наклонив голову в своем привычном сдержанном приветствии. — А я, признаться, искал вас — и по делу. На днях ко мне явился человек с предложением приобрести здание бывшей пивоварни. Цена предложена весьма щедрая, миледи. Я взял время на размышление и решил узнать: к вам подобные господа не заглядывали?

— Заглядывали, милорд. От того же лица, полагаю — от мистера Вэнса.

Я изложила ему свой замысел: новое здание взамен прежнего, переезд полностью за счет покупателя и ни дня простоя для производства. Хейс слушал молча, не перебивая и только чуть приподнятая бровь выдала его интерес, когда он оценил весь расчет.

— Превосходный ход, миледи, — проговорил он, когда я закончила. — Покупатель берет на себя расходы, вы получаете новые стены, а дело не останавливается ни на час. Пожалуй, я поступлю со складами точно так же. Но где же строить? Участок следует выбрать со всей осмотрительностью: укрепленный берег, хорошая вода, удобный подъезд для подвод и мост поблизости.

— Именно об этом я и хотела вас просить, милорд. Вы знаете эти места лучше меня. Присмотрите участок для наших нужд. Нам нужен глубокий подход к стене, чтобы баржа с углем становилась вплотную. Найдете такое место, и мы продиктуем мистеру Вэнсу наши общие условия.

— Осмотрю берег лично, — ответил Хейс после краткого раздумья. — К концу недели у вас будет три участка на выбор, за каждый из которых я смогу поручиться.

Домой я вернулась к обеду. Матушка к столу не сошла — Норт сообщил, что миссис Морган изволила провести день у себя, сославшись на дурной лондонский воздух.

Я пообедала одна, в тишине, которая после всех трудов дня казалась лучшим утешением и распорядилась, чтобы назавтра поутру заложили карету. Два обещанных матушке дня истекали, и в Кент ей предстояло отправиться со всеми удобствами: с грелкой, корзиной гостинцев и запасом впечатлений, которых леди Фарлоу должно было хватить до самого лета.

Затем меня ждали кабинет и почта. Леди Уилкс оказалась права: приглашения шли непрерывным потоком: обеды, вечера, музыкальные приемы. Свет, несколько недель обходившийся без графини Хавершем, теперь стремился вознаградить себя за мое длительное отсутствие. Большую часть карточек я отложила без малейшего сожаления, но остановилась на письме, пренебречь которым было нельзя. Графиня Уэстморленд, в выражениях самых изысканных радуясь моему возвращению, звала меня к себе этим же вечером — «без лишних церемоний, в кругу нескольких близких друзей».

«Без церемоний» у графини Уэстморленд никогда не бывало. Однако уклониться от визита означало объявить о разрыве раньше времени, и я написала, что буду польщена принять приглашение, и отослала записку с Томасом.

Одеваться мне помогала Джейн. За работой она, по своему обыкновению, делилась домашними новостями, первейшей из которых были придорожные найденыши.

— Одно загляденье, миледи, — вещала Джейн, укладывая мне волосы. — Я привяжу им ленточку на нитке, а они пускаются в погоню всей гурьбой: темный катится кувырком через тихоню, а серебристая кошечка устраивает засаду из-под кресла, точно настоящий разбойник… Миссис Грант, впрочем, изрядно гневалась. — Джейн понизила голос до шепота. — Они в углу за портьерой… испортили ковер, прошу прощения, миледи. И не единожды.

— Это дело поправимое. — Я выждала мгновение. — Скажи плотнику, пусть сколотит небольшой деревянный ящик с низкими стенками, чтобы котята могли легко забираться внутрь. Насыпь туда сухого речного песка и поставь в тот самый угол, который они облюбовали. Кошки по природе своей опрятны, им нужно лишь указать надлежащее место. А песок надо менять почаще.

Джейн посмотрела на меня с изумлением, с каким взирала всякий раз, когда я роняла житейские сведения, неизвестные ни ее матушке, ни ее бабушке, — точно пытаясь угадать, в каких именно сферах приобретаются подобные познания, — но расспрашивать, разумеется, не посмела.

Закончив приготовления и накинув бархатную накидку, я спустилась к экипажу. Путь к особняку Уэстморленд занял не более двадцати минут, которые я потратила на то, чтобы восстановить в памяти расстановку фигур в этой гостиной.

У графини Уэстморленд все было устроено именно так, как бывало всегда: чай — безупречен, гостиная — тепла и пахнет горячим воском и бергамотом, улыбки — исполнены прохлады. Под «несколькими близкими друзьями» подразумевались пять дам, и каждую из них я прекрасно помнила по благотворительному комитету. Беседа текла по руслу, проложенному еще предками: погода, предстоящие помолвки, чья-то неудачная шляпка и чья-то удачная партия.

В какую-то минуту разговор свернул в неожиданную сторону. Одна из дам, наклонившись к соседке, сообщила громким шепотом, предназначавшимся для всей комнаты, будто у леди Уилкс явилась невиданная редкость — дымчато-серый кот из России, привезенный моряками из Архангельска. По ее словам, зверь обладал дивным голосом и целебным свойством успокаивать нервы при одном лишь прикосновении. Дамы оживились; выяснилось, что половина присутствующих уже слышала об этом чуде, а вторая половина стыдилась признаться в неведении. Я же пила чай с самым безразличным видом, сохраняя полное молчание.

Затем беседа вернулась в привычную колею, и я выжидала, когда хозяйка перейдет к той единственной причине, ради которой меня звали. Графиня сделала этот ход с подачей свежего чая.

— Леди Хавершем, я намерена выразить вам свое неудовольствие, — произнесла Уэстморленд, улыбнувшись тонкой улыбкой, которой одинаково удобно и награждать, и карать. — Кресло все еще пустует. Комитет с осени ожидает председательницу, дамы изнемогают без твердой руки, а вы скрываетесь в норфолкской глуши. Когда же вы наконец порадуете меня своим согласием?

Пять пар глаз обратились ко мне с самым любезным вниманием.

— Вы оказываете мне честь, которой я не заслужила, — ответила я, откладывая ложечку. — И тем тяжелее мне отвечать отказом. Но я вынуждена ответить именно так, и вы первой оправдаете мое решение, узнав его причину: все мои мысли и все мое время принадлежат ныне заботам о здоровье моего мужа. Его сиятельство в тех годах, когда попечение супруги — не просто дань приличиям, а священный долг, и я не вправе брать на себя обязанность, которой не смогу отдаться без остатка. Комитет заслуживает настоящего председателя, а не его тени.

Это был отказ, не подлежащий обсуждению: против супружеского долга в английских гостиных возражать не принято. Уэстморленд чуть заметно дрогнула уголком губ — движение не дольше одного удара сердца — и наклонила голову.

— Что ж. Преданность мужу — добродетель, перед которой приходится отступить даже благотворительности. — Она выдержала паузу, после чего добавила с уверенностью, которая не допускала возражений: — Но от одного визита вы не уклонитесь. В субботу в Друри-Лейн дают спектакль, где будет весь Лондон. Вы приглашены ко мне в ложу.

Дамы отозвались сдержанным, одобрительным гулом. Я улыбнулась в ответ и мысленно взвесила то, что мне доводилось взвешивать в этом доме уже не единожды. Ложа Уэстморленд в вечер, когда соберется весь свет, — это выставка. Ей требовалось либо представить меня кому-то, либо показать всему Лондону, что я нахожусь в ее свите. И то и другое было мне глубоко чуждо. Однако отказать во второй раз за вечер было бы с моей стороны весьма неблагоразумно.

— Благодарю за приглашение, графиня. В субботу я буду у вас.

— Прекрасно, — проронила Уэстморленд.

И по тому, как немедленно она перевела разговор на обсуждение гастролей итальянской певицы, я поняла: главное, ради чего накрывался этот чай, уже произошло.