Глава 21

Отъезд матушки начался задолго до того, как во двор подали карету.

С самого рассвета дом жил сборами. Два сундука снаряжались так, словно им предстояло путешествие не в Кент, а по меньшей мере за океан: в первый укладывалось все привезенное, во второй — все приобретенное в столичных лавках, и второй оказался куда тяжелее первого.

Накануне, чтобы занять ее мысли чем-нибудь кроме лондонских приемов, я провела матушку по ближайшим лавкам. Задумка оправдала себя полностью: возможность выбрать отрезы тонкого сукна, ленточки, модные в этом сезоне шляпки, пару фунтов лучшего чая и кружевную косынку — с тем чтобы по приезде в Кент небрежно выложить их перед леди Фарлоу — совершенно примирила ее с судьбой.

Однако матушка, стоя на крыльце в дорожной накидке и лично надзирая за погрузкой, не упускала случая и оделяла каждого, кто попадался ей на глаза, прощальным наставлением — щедро, не считая, точно мелкую медь у церковных дверей после воскресной службы.

Миссис Грант досталось про перины: что проветривать их надобно не по погоде, а по совести, и что в ее время прислуга поднималась с жаворонками, а не к полудню, как сейчас принято в столицах. Миссис Грант выслушала это с беззвучным терпением, и ответила лишь: «Непременно приму к сведению, мэм», — вложив в это «мэм» ровно столько льда, сколько допускали приличия.

Джейн повезло меньше. Ее настигли у самой лестницы и целую четверть часа посвящали в то, как перекладывать меха лавандой и табачным листом, чтобы моль не поела хозяйкино добро, и что уксусное полосканье дает волосам блеск лучше всяких лондонских помад — «уж я-то знаю, милочка, а вы, столичные, только деньги переводите». Джейн приседала, благодарила и смотрела на меня поверх матушкиного чепца с молчаливой мольбой. Я не спешила ее спасать: за три дня дороги Джейн вынесла и не такое, и лишние пятнадцать минут ничего уже не меняли.

Мне был зачитан целый катехизис, и преподносился он в несколько приемов — за завтраком, после завтрака и на крыльце, дабы ни одно слово не затерялось. Беречь графа: «Мужчины в его летах, Катрин, как старые часы — тронешь лишний раз, и все, стали. Корми его получше и не спорь по пустякам, спорить будешь о важном». Писать не реже раза в месяц: «Я ведь не прошу многого. Четыре строки. Жива ли ты, здорова ли, — неужели графиня пожалеет четырех строк для родной матери». И, разумеется, Лидия: «Подумай все-таки о сестре. Сердце-то у тебя не камень, я знаю. Это все дед, его порода, он тоже сперва считал, а потом уже чувствовал… если оставалось время».

— Непременно, матушка, — отвечала я на все разом, и она, кажется, была довольна: ответ подходил к любому пункту.

У кареты состоялось прощание со всеми полагающимися церемониями. Матушка прижала ладонь ко лбу, покашляла — сухо, с расстановкой, дважды — и объявила, что чувствует: видимся мы в последний раз. Произнесено это было тем же тоном, каким объявляют о переносе обеда на час позже, и я, выразив надлежащее огорчение, помогла ей подняться в экипаж. Там ее уже ждали грелка, меховой полог и корзина с гостинцами: горшочек засахаренного вест-индского имбиря, флакон лавандовой воды с Пикадилли, головка сахара в синей бумаге и сверток лент для внука, который в своем младенческом возрасте едва ли оценил бы и брюссельское кружево.

Норт затворил дверцу. Кучер взял вожжи.

И вдруг, когда церемония окончилась и зрителей не осталось, матушка опустила оконную раму и посмотрела на меня просто, без всякого спектакля. Так, как не смотрела ни разу за все эти дни.

— Ты хоть ешь там… в Норфолке, — сказала она. — Худая совсем. Смотреть страшно.

Карета тронулась прежде, чем я нашлась с ответом. Я стояла на крыльце, глядя, как экипаж сворачивает за угол, и думала о том, что за всеми сундуками, наставлениями и мнимыми болезнями прячется обыкновенная стареющая женщина, которая любит своих детей так, как умеет, — неудобно, шумно и не тех сильнее, кого следовало бы. Изменить в этом ничего было нельзя. Можно было только отправить ее домой в теплой карете и с корзиной гостинцев — что я и сделала.

Вернувшись в дом, я поднялась к себе в кабинет: до приема у леди Уилкс оставалось еще несколько часов. Это время я потратила на чертежи. Около трех часов я набрасывала и перечеркивала план нового здания мануфактуры, закладывая в него запас под будущие мощности — на тот случай, если мистер Вэнс примет мои условия.

За работой время пролетело незаметно, и когда миссис Грант, предупрежденная о моем выезде, постучала в дверь, чтобы напомнить о времени, я поблагодарив ее, поднялась в свои покои. Там с помощью Джейн я сменила домашний наряд на визитное платье, и вскоре устраивалась в экипаже.

Гостиная на Гросвенор-стрит встретила меня гулом двух десятков голосов и смешанным духом свечного воска, свежесваренного кофе и тяжелых эссенций, собранных в одной натопленной комнате. Гостей оказалось заметно больше обыкновенного, и очень скоро я поняла причину.

Причина восседала на бархатной подушке на небольшом диване, к которому никто не смел приблизиться без боязни помешать. Дымчато-серый, отъевшийся за неделю до круглости, кот принимал гостей с невозмутимостью восточного паши: полуприкрыв глаза, обернув лапы хвостом и снисходя до подданных не чаще, чем того требовало его достоинство. Дамы подходили к нему едва ли не с реверансами. Одна из них, наклонившись, осторожно протянула руку; кот обнюхал перчатку, немного подумал и потерся о ее пальцы и по гостиной прошел такой вздох, словно совершилось явление святыни.

— … из самой России, — вела рассказ хозяйка с упоением заядлого искателя редкостей. — Их держат при дворе русских царей, и вывоз, представьте, строго воспрещен. Моряки из Архангельска рискуют жизнью, доставляя их в Англию… Нет-нет, и не просите, где я его добыла! У меня свои пути, и я не выдам их даже под пыткой. А голос! Когда он мурлычет у меня на коленях, я забываю про мигрень прежде, чем допью чай. Доктор Эмброуз осматривал его третьего дня и заявил, что наука еще скажет свое слово об этих созданиях.

Доктор Эмброуз, насколько мне было известно, пытался избавить леди Уилкс от мигреней восьмой год без малейшего успеха, так что слово науки в его устах стоило недорого, но гостиная внимала. Я пила чай в стороне и с наслаждением слушала собственную выдумку, которая за несколько дней успела обрасти царским двором, запретами на вывоз и ученым доктором — подробностями, о которых я леди Уилкс даже не заикалась. Пущенный мною слух уже жил своей жизнью, с каждым пересказом приобретая все более пышные и нелепые подробности.

Разговоры тем временем в гостиной текли своим чередом, и я слушала их вполуха, выуживая полезное из светского потока. Говорили о мире: подписан ли будет договор в Амьене и отчего лорд Корнуоллис задерживается во Франции четвертый месяц, точно его там держат за пуговицу. Пожилой джентльмен у камина уверял, будто Бонапарту мир нужен как воздух и все решится до Пасхальной недели; его сосед возражал, что корсиканцу верить — себя не жалеть, и что мир этот станет не миром, а лишь передышкой перед новым ударом. Дамы находили политику скучной и неизменно возвращались к коту.

Прощаясь, леди Уилкс задержала мою руку в своих.

— В субботу вы у Уэстморленд, в ложе? — И, не дожидаясь ответа, понизила голос до того доверительного шепота, который у нее бывал слышен через две комнаты: — Разумеется, у нее. Весь свет только об этом и говорит. Так вот, дорогая: поговаривают, она собирает на субботу совершенно особенное общество. И будто бы там ожидает быть одно… важное лицо. Лицо, которое в театрах вообще не увидишь. Кто именно молчат, а когда в Лондоне молчат, это всегда куда серьезнее, чем когда болтают.

— Важное лицо? — повторила я. — Что ж, тем любопытнее окажется вечер.

— Пьеса разыграется прямо в ложе, поверьте моему слову, — она посмотрела на меня со значением, которого и не думала скрывать. — Будьте осторожнее там, дорогая.

Я лишь слегка наклонила голову, принимая ее предостережение. Но, уже сидя в карете по дороге домой, поймала себя на том, что раз за разом возвращаюсь к ее словам. Как я и предполагала, Уэстморленд вела тонкую игру, и субботний спектакль явно обещал стать чем-то большим, чем просто выходом в свет…

Пятница, как всегда прошла в делах. Хейс сдержал слово и с утренней почтой прибыло его письмо: он отыскал три подходящих участка взамен того, что мы уступали Вэнсу в Саутуорке, и предлагал осмотреть их без промедления.

Мы провели в поездке весь день. Хейс подводил меня к берегу и давал пояснения так обстоятельно, точно готовил доклад для Адмиралтейства. У первого участка оказался глубокий подход и свежая каменная стенка, но слишком тесный подъезд для тяжелых возов; у второго — простор и мост в четверти мили, но сам берег требовал укрепления. Третий участок Хейс называл лучшим и за него ручался особо — глубина у самой стены, крепкий подъезд и старый добротный пакгауз, который можно было не сносить, а лишь перестроить под наши нужды.

Вернувшись домой в глубоких сумерках, я первым делом набросала записку Финчу с поручением разузнать о правах на землю и владельцах выбранного участка. Если мистеру Вэнсу так жаждалось получить наш Саутуорк, следовало уступить его лишь тогда, когда новая земля окажется в наших руках, а условия сделки будут продиктованы нами с точностью до фута.

Оставив письмо на секретере — с тем чтобы миссис Грант отослала его с посыльным, — я наконец легла спать.

Субботнее утро началось рано. Сразу после завтрака я провела первую половину дня в кабинете: ответы на письма и просмотр счетов занимали ум куда более стоящими вещами, чем пустые светские сплетни. И лишь к четырем часам пришла пора заняться приготовлением к вечеру в Друри-Лейн.

К выезду я готовилась дольше обыкновенного и со строгим умыслом: в ложе, где мне предстояло оказаться под прицелом десятков лорнетов, следовало выглядеть не ее украшением, а владелицей.

Джейн затянула меня в серебристо-серый шелк с черной отделкой и уложила волосы строго и гладко. Из зеркала на меня взглянула женщина, чьим видом я осталась вполне довольна: ни единого лишнего камня, ни единого избыточного банта — лишь сдержанный блеск дорогой ткани, выражающий достоинство куда убедительнее бриллиантов.

— Вам чрезвычайно идет, миледи, — заметила Джейн, отступив на шаг. — Только вид у вас… точно перед грозой.

— Это вполне уместно, Джейн. Сегодня дают трагедию.

Подъезд к Друри-Лейн в этот час напоминал небольшое сражение. Экипажи с трудом разъезжались в три ряда, кучера и лакеи оспаривали друг у друга каждый фут у театрального портала, зазывалы выкрикивали названия пьесы, и весь этот шум вращался вокруг одного имени — миссис Сиддонс. Давали трагедию; впрочем, название ее мало кого занимало: лондонский свет съезжался не на пьесу, а на актрису и ради одной лишь сцены безумия готов был с полным почтением высидеть четыре акта чужих страданий.

Внутри царил душный свечной жар. Пахло воском, пудрой, эссенциями и апельсинами, которыми торговки с лотками промышляли в партере. Свет сотен огней дробился в подвесках люстр и стеклах лорнетов, и парадная лестница несла наверх шелка, мундиры и гул голосов. Я поднималась к ложе графини Уэстморленд с чувством, которое не имело ничего общего с любовью к искусству: так поднимаются не на представление, а на смотр.

Начиналось все вполне благопристойно. В ложе, кроме самой хозяйки, оказались лишь две дамы из числа ее близких приятельниц. Мне отвели место в первом ряду, у самого барьера, — лучшее место, как сказали бы в любом другом доме. Здесь же оно было еще и самым освещенным. Ложа Уэстморленд выходила прямо на партер и подкову лож напротив, и я, усаживаясь, ощущала, как по мне скользят первые лорнеты — пока лениво, лишь отмечая и запоминая.

— Я рада, что вы приехали, леди Хавершем, — встретила меня графиня, и ее тонкая улыбка ясно давала понять: иного исхода она и не допускала.

— Приглашение графини Уэстморленд — это привилегия, от которой не отказываются, — ответила с выверенной полуулыбкой. — Моей заслуги тут немного.

Первый акт я честно отдала миссис Сиддонс. Она того стоила. Высокая, с движениями, лишенными малейшей картинности, с голосом, от которого зал замирал, она делала со зрителями что хотела. Партер, за минуту до того отвлекавшийся на апельсины и переклички через ряды, затих, как один человек, и даже в верхних ложах перестали шелестеть веера. На несколько сцен я вовсе забыла, где нахожусь и с какой целью здесь присутствую, — и была искренне благодарна за эту короткую передышку.

Первым вошел лорд Ярмут — в темном бархате, со своей привычной ленивой грацией, за которой у него всегда скрывался точный расчет. Следом — и это меня ничуть не удивило — появился Генри Сандерс, безупречный от кончиков перчаток до последней складки шейного платка. Ложа наполнилась поклонами, светскими любезностями и тонким ароматом одеколона.

— Леди Хавершем, — Генри склонился к моей руке. — Рад видеть вас в добром здравии. Как его сиятельство?

— Благодарю, милорд. Его сиятельство тверд, как норфолкский кремень, и почти столь же любезен.

— Узнаю по описанию, — Генри улыбнулся легко, ровно в меру. — Передайте ему мое почтение. Я все собираюсь взглянуть на восточные графства; говорят, ваш канал к лету оживет, и тогда туда потянутся не одни только баржи.

— К лету, милорд, туда потянется прежде всего кирпич. Зрелище, увы, совсем лишенное живописности.

Ярмут выждал, пока Генри уступит ему место возле меня, сел и повел беседу. Он поздравлял меня с возвращением в свет; он восхищался — «весь Уайтхолл, поверьте, восхищается» — моими норфолкскими начинаниями; он расспрашивал о канале с осведомленностью, которая сама по себе была сообщением: он знал про шлюзы, знал про бечевник и знал, сколько я плачу землекопам. Он коснулся и Амьена — легко, как касаются решенного: подпишут, миледи, и подпишут скоро; Корнуоллис устал, а первый консул умеет быть любезным с усталыми людьми.

Во втором антракте дверь снова отворилась, и вся ложа разом поднялась навстречу вошедшему, точно по команде.

Вошел герцог Кентский. Он приветствовал графиню — та присела в таком глубоком реверансе, какого я от нее не ожидала; кивнул мужчинам — Ярмут склонился чуть ниже, чем требовал обычный этикет, и на долю мгновения в этом поклоне мелькнула не столько почтительность, сколько сдержанное торжество компаньона, показывающего монарху удачное вложение. Затем Его Королевское Высочество обратил все свое внимание на меня.

— Леди Хавершем. Я рассчитывал, что мы встретимся вновь, — произнес он, чуть наклонив голову. — Я помню нашу прошлую беседу. И то, с какой точностью вы судите о делах снабжения.

— Благодарю, Ваше Высочество. Мой подход прост: точность в счетах всегда обходится дешевле, чем хаос.

— Именно так, — герцог чуть приподнял подбородок, принимая ответ со скупым одобрением. — Мне нравится эта ясность. Знаете, чего недостает нашей стране, миледи? Порядка. Слишком долго все предавалось попустительству: война, казенные долги, флотские поставки, за которые должно быть стыдно каждому министру… Мне докладывали о том, что происходит с провиантом в гарнизонах. И мне известно, какой порядок у вас в мануфактуре. Люди, умеющие считать и устраивать дела, — вот кто потребуется Англии и очень скоро.

— Вы слишком добры ко мне, Ваше Высочество, — произнесла я. — Боюсь только, мое большое дело пахнет углем и сушеным мясом. Светские гостиные переносят такой запах с трудом.

— Настоящее дело всегда чем-нибудь пахнет, миледи, — сказал Кент, и в углах его рта обозначилась подобие улыбки. — Порохом, к примеру…

Договорить ему не пришлось. Дверь ложи распахнулась без доклада — так, что качнулось пламя свечей в бра, — и на пороге, заполнив собой весь проем, возник герцог Кларенс.

— А, вот вы где! — прогремел он на всю ложу, на весь коридор и, подозреваю, на добрую половину яруса. — Я обшарил три ложи, и в каждой мне наглым образом лгали!

Наступила тишина, какая бывает, когда в комнате сходятся двое людей одной крови, не переносящих друг друга. Братья обменялись поклонами — безукоризненными, выверенными до дюйма и совершенно ледяными; ни один мускул не дрогнул ни на одном лице, и именно поэтому смотреть на них было почти страшно.

— Эдуард.

— Уильям. — Кент выпрямился первым. — Какая неожиданность. Ты в театре.

— Я бываю в театрах реже, чем миссис Сиддонс на шканцах, — жизнерадостно отозвался Кларенс, — тем ценнее мои визиты. Сегодня, видишь ли, меня уверили, что дают нечто выдающееся. Пока что выдающимся я нахожу только общество. — Он обвел ложу взглядом, в котором простодушия было ровно столько, сколько его бывает у адмирала, и повернулся ко мне, разом отсекая всех остальных широкой спиной. — Графиня! У меня к вам дело на два слова, и оно не терпит отлагательств. Да и, признаться… — он оглянулся через плечо без малейшего стеснения, — у графини Уэстморленд слишком шумно. Вы отсюда не услышите ни строки до самого финала. А у меня, представьте, слышно пьесу, — прибавил он, ни к кому в отдельности не обращаясь, и подал мне руку.

Отказаться было невозможно, да я и не собиралась. Я поблагодарила хозяйку за прелестный вечер — графиня ответила кивком с улыбкой, застывшей, точно сахарная глазурь на остывшем бисквите, — простилась с общим поклоном, в котором Ярмуту, Генри и герцогу Кентскому досталось по равной доле, и вышла из ложи под руку с герцогом Кларенсом.

В ложе Кларенса — маленькой, теплой, пахнущей табаком и почему-то яблоками — было и вправду слышно пьесу. Он усадил меня в лучшее кресло, сел рядом, с наслаждением вытянул ноги и с полминуты молчал, глядя на сцену, где миссис Сиддонс как раз готовилась лишиться рассудка.

— Дела у меня к вам, разумеется, никакого нет, — сообщил он наконец самым будничным тоном. — Соврал. С принцами это случается чаще, чем принято думать.

— Я догадалась, Ваше Высочество.

— Не сомневаюсь. Вы всегда догадываетесь — это ваше самое ценное качество и самое неудобное. — Он еще помолчал. Внизу зал затихал: великая Сиддонс подняла руку, и по партеру прошла волна движения, предвещавшая развязку. Шумная веселость Кларенса мгновенно испарилась; голос его стал тихим и ровным: — Держитесь подальше от общества моего брата, графиня. Это не совет и не просьба.

Я не ответила, и он не ждал ответа. Предостережение не требовало ни подтверждений, ни благодарностей — его просто положили между нами, как обнаженный клинок.

Мгновение спустя принц уже вернулся к прежней манере: развалился в кресле, наставил на сцену лорнет и принялся вполголоса комментировать представление с меткостью, от которой мне дважды пришлось прятать улыбку за веером. Герой пьесы, по его мнению, погиб бы еще во втором акте, если бы держал шпагу как оружие, а не как удочку; злодей заслуживал не кинжала, а трибунала за измену; и только о Сиддонс он не сказал ни одного насмешливого слова. Когда она вела свою сцену, принц опустил лорнет и смотрел молча, как смотрят на шторм: не отрываясь. Зал плакал. Признаться, и я досмотрела эту сцену сквозь слезы, которые предпочла списать на душный свечной чад.

Перед последним актом я все же не удержалась и посмотрела через зал — туда, на освещенную ложу напротив.

Графиня Уэстморленд смотрела прямо на меня. Она не отвела глаз, поймав мой взгляд, — напротив, слегка наклонила голову и улыбнулась: любезно и безукоризненно, как кланяются давним знакомым. Но в этой улыбке впервые за все наше время не было ее всегдашней прохлады. В ней вообще ничего не было — ни тепла, ни яда, ни разочарования. Лишь расчет игрока, переместившего фигуру на противоположную сторону доски. В категорию противников.