Глава 22

— С благополучным возвращением, миледи.

— Благодарю, Фентон. — Я стянула перчатки и слегка повернула голову к Джейн, поднимавшейся следом за мной. В ее руках качалась корзина, из которой доносился нетерпеливый, весьма требовательный писк. — Со мной прибыли еще трое гостей. Разместите их в малой гостиной моего крыла; Джейн знает, что им потребуется.

Фентон выслушал это с тем же глубоким почтением, с каким принимал распоряжения о визитах герцогов.

— Малая гостиная будет готова тотчас, миледи. — Он перевел взгляд на корзину, из которой в эту минуту высунулась дымчатая лапа, попытавшись зацепить кисть его шнура. — Прикажете подать ужин господам туда же?

— Теплого молока и мелко рубленой курятины, — самым серьёзным тоном заметила я, и Фентон принял заказ с таким лицом, словно речь шла о меню для дипломатического приема.

— Все будет исполнено.

— Как граф?

— В полном здравии и наилучшем расположении духа, миледи. Его сиятельство поужинал с отличным аппетитом, а сейчас у себя в кабинете — играет в карты с мисс Фрейзер.

Я едва сдержала улыбку. Шарлотта прибыла, как и обещала, и если граф уже сидит с нею за столом, значит, знакомство состоялось и прошло успешно. Артур не садился играть с кем попало; партия в карты у него служила знаком особого расположения — вроде ордена, только жалел он его куда сильнее, чем иные правители — свои награды.

— А миссис Хавершем? И мастер Эдмунд?

— Без перемен, миледи. Доктор Моррис делает все возможное, и, смею судить, миссис Хавершем стало легче. Мастер Эдмунд здоров, весел и за ужином просил вторую порцию пудинга.

— Это лучшая новость за три дня. Распорядитесь приготовить мне ванну, Фентон, и подать легкий ужин в мои покои. Я лишь на минуту зайду к его сиятельству.

— Прошу простить, миледи. Ванна будет готова… однако я обязан доложить. Купальная комната в вашем крыле — та, что строил мистер Радд, — завершена три дня назад. Вода поступает исправно, мистер Радд все испытал лично. И… — короткая пауза, — его сиятельство также пожелал ее опробовать. Дважды, миледи. И нашел устройство столь удобным, что уже поручил мистеру Радду сделать точно такое же в собственном крыле.

— Стало быть, граф решил первым проверить устройство мистера Радда, — с улыбкой произнесла я, передавая лакею накидку. — Что ж, если его сиятельство остался доволен, мне не о чем беспокоиться. Подайте ужин наверх, Фентон, а с купальней я разберусь позднее.

Как ни тянуло меня немедленно взглянуть на новшество, в первую очередь следовало показаться графу. Однако у кабинета я на мгновение замерла, услышав из-за дверей выкрики. Азартные, во весь голос, совершенно немыслимые в пикете, где вся страсть обычно ограничивается сжатыми губами и тихим шорохом сбрасываемых карт. А тут гремело:

— Два шиллинга за валета! Два, и ни пенни больше!

— Три, ваше сиятельство. Валет козырной, а козырей вышло всего четыре.

— Грабеж! Чистейший грабеж среди бела дня… Три так три, разбойница, но туз останется за мной!

Я отворила дверь. Они сидели за ломберным столом у камина: граф — в домашнем сюртуке, с растрепанным над ушами седым пухом, раскрасневшийся, точно мальчишка после снежной баталии; Шарлотта с безупречно прямой спиной, сдержанная, с аккуратными столбиками мелкой монеты по правую руку. Столбики эти, как я отметила с первого взгляда, были у нее заметно выше графских.

— Миледи! — Шарлотта быстро поднялась и присела, без придворной глубины: ровно настолько, насколько требовало уважение, и ни дюймом ниже.

— А, фельдмаршал! — Граф отсалютовал мне картами, и не думая подниматься. — Вернулись. Наконец-то. Ваш дом без вас был непозволительно тих… до сегодняшнего вечера. — Он взглянул на Шарлотту. — Мисс Фрейзер обучила меня игре под названием «спекуляция». Название вульгарное, биржевое, я противился, как мог, — примерно четверть часа. Теперь я торгую козырями, как перекупщик на ярмарке, и, признаться, начинаю понимать, отчего Сити не спит по ночам. К слову, ваш секретарь — весьма толковая девица. Впрочем, я и не сомневался: это же ваш секретарь.

Комплимент был выстроен по всем правилам графской архитектуры: половина — Шарлотте, половина — себе, и все вместе — мне. Я приняла его с легкой полуулыбкой.

— Не стану прерывать сражение…

— Сражение окончено, миледи. — Шарлотта уже собрала карты в колоду. — Его сиятельство разорил меня на два шиллинга и девять пенсов, и я признаю себя побежденной.

Это была неправда — ее столбики говорили об обратном, — но из благородной ложной учтивости, за которую умный проигравший бывает благодарен куда больше, чем за честный выигрыш. Граф с видимым удовольствием принял эту жертву. И Шарлотта, пожелав нам доброй ночи, направилась к выходу; у дверей я ей тихо сказала, что зайду завтра — узнать, как она устроилась.

Вскоре мы остались вдвоем. Граф жестом указал мне на освободившееся кресло, налил себе овсяного отвара — сам, без напоминаний, что означало высшую степень душевного равновесия, — и потребовал:

— Рассказывайте. Все по порядку. Как Лондон?

И я кратко рассказала о поездке в Лондон, разумеется в той ее части, какая годилась для позднего часа. Про театр: миссис Сиддонс, от игры которой плакал партер; ложа графини Уэстморленд, где было слишком шумно; герцог Кларенс, за громким голосом которого едва ли удавалось расслышать пьесу. Граф слушал, щурился и в нужных местах хмыкал — он умел читать мои умолчания так же бегло, как Финч читал договоры и закладные. Про новых питомцев я тоже не забыла упомянуть, красочно описав сцену у леди Уилкс, — зная, что Артур оценит историю по достоинству.

— Позвольте… — Граф даже отставил чашку. — Вы хотите сказать, что весь Мэйфэр теперь желает заполучить себе «голубых кошек русских царей» и выстраивается в очереди?

— Очереди пока нет, Артур. Но у леди Уилкс уже осведомлялись, не ожидается ли… потомства.

— И что леди Уилкс?

— Леди Уилкс отвечала, что с подобными расспросами прилично обращаться разве что парвеню.

Граф громко расхохотался, откинувшись в кресле.

— Великолепная женщина! Продать свету трактирного кота по цене породистого жеребца — для этого нужен талант, а чтобы после этого еще и упрекать покупателей в невоспитанности — нужен настоящий гений. Зовите ее в Норфолк. Я абсолютно серьезен. Женщина, которая с таким изяществом потешается над снобами, заслуживает моего лучшего кларета. Я желаю лично послушать, как она расписывает Архангельск. — Он отсмеялся, вытер глаза и поглядел на меня уже иначе — взглядом поверх несуществующих очков, каким смотрел, когда переставал шутить. — А теперь ступайте, графиня. У вас лицо человека, который трое суток спал в почтовых гостиницах и о чем-то думал всю дорогу. Первое лечится периной, второе подождет до завтрака. Ступайте, ступайте.

По дороге к себе я решила заглянуть к миссис Хавершем.

В спальне Берит горела одна свеча. Сама она полулежала в подушках с раскрытой «Белиндой» мисс Эджворт на коленях и не спала. При виде меня ее бледное лицо заметно оживилось.

— Миледи… Вы вернулись.

— Вернулась и зашла лишь на минуту — убедиться, что мне не солгали, будто вы ведете себя со всем возможным благоразумием.

— Благоразумнее некуда, — слабая улыбка тронула ее губы. — К лестнице не подхожу, микстуру принимаю исправно, а мисс Фрейзер уже второй вечер подряд составляет мне компанию и читает вслух.

Мы поговорили немного о тех безделушках, которые для человека, запертого в четырех стенах, куда важнее новостей из Парламента: о том, что сегодняшний крепкий бульон был хорош, что синица облюбовала подоконник и что Эдмунд выучился считать до двадцати. Голос у Берит был ровным, дыхание куда спокойнее, чем две недели назад; Моррис отменно знал свое дело.

Из смежной комнаты донеслась возня, затем с тихим скрипом отворилась дверь, и в щели показался Эдмунд — босой, в длинной ночной рубашке.

— Вы привезли из Лондона кошек, — произнес он прямо от дверей, совершенно забыв о правилах вежливости. — Пегги сказала Саре, а Сара — мне. Настоящих?

— Самых настоящих, — подтвердила я. — Целых трех. Завтра, если твоя мама позволит, я вас познакомлю.

Эдмунд просиял и тут же, спохватившись, поспешил выдать главное — то, что переполняло его, судя по всему, не первый день:

— А у меня скоро будет собака. Мы ходим к ней каждый день с его сиятельством, и Том сказал, что через неделю ее отдадут мне насовсем. Она меня уже признала, — прибавил он с трудом скрываемой гордостью. — Вчера она изжевала мой башмак.

— Это верный знак глубокого собачьего почтения, — со всей серьезностью заметила я. — Береги свои башмаки, сэр: их ждут нелегкие времена.

Эдмунд глубокомысленно кивнул, принимая предупреждение со всей ответственностью будущего хозяина, и взглянул на свои босые ноги, словно уже примерял к ним предстоящие испытания.

Берит смотрела на сына поверх книги с такой тихой нежностью, что я решила не затягивать визит.

— А теперь — спать, мистер Хавершем, — мягко, но не допускающим возражений тоном напутствовала я маленького визитера. — Утром у вас с его сиятельством строгий осмотр щенка, а настоящие собаководы не спасают королевство в невыспавшемся виде.

Мальчик еще раз серьезно кивнул и отправился в соседнюю комнату и, уже от дверей, обернувшись, шепнул: «Доброй ночи, миледи».

Я пожелала обоим доброго сна и наконец поднялась к себе, где Джейн нетерпеливо металась по комнате, и по ее с трудом сдерживаемому торжеству я поняла, что она успела все осмотреть.

— Миледи… — едва слышно произнесла она, распахнув дверь в бывшую гардеробную. — Вы только взгляните.

Комната была невелика, но мистер Радд распорядился каждым ее футом с чисто инженерной бережливостью. Вдоль стены, на массивных кованых лапах стояла ванна — медная, луженая изнутри, отполированная до глубокого, темного блеска, в котором дрожали отблески свечного пламени. Пол был выложен каменной плиткой с едва заметным уклоном к сливу; стены до половины обшиты навощенным дубом, еще сохранявшим слабый запах смолы и свежей стружки. Над изголовьем из стены выходили две медные трубы с вентилями, а, рядом отдавая жар, стоял титан.

— Мне сказали, что мистер Радд лично топил его с самого полудня, миледи, — доложила Джейн с невольным трепетом.

— Что ж, давай испытаем. Открывай.

Джейн обеими руками взялась за вентиль с буквой «H» и повернула его. В глубине титана тотчас прошелестело, за трубой четко щелкнул клапан, и из медного рожка в ванну с гулом ударила горячая струя.

Затем мы опробовали второй вентиль, отмеченный «C», и из бака под крышей, побежала холодная вода. Вращая краны, можно было добиваться любой температуры — роскошь, недоступная в этом веке даже коронованным особам, привыкшим к остывающим бадьям и бесконечным ведрам.

Пока вода наполняла ванну, Джейн привычными движениями помогала мне раздеться. Завязки легкого шмиза, ленты и тяжелый шелк дорожного платья один за другим оставляли меня, и с каждой снятой вещью с плеч будто оседала часть брони. Повинуясь молчаливому знаку, Джейн заколола мои волосы на затылке и тихо выскользнула за дверь, оставив меня наедине с паром и успокаивающим журчанием воды.

Я с наслаждением опустилась в ванну, откинула голову на гладкий, прогревшийся медный край и зажмурилась, чувствуя, как постепенно расслабляются напряженные мышцы.

Однако теплая вода вымывала лишь телесную усталость, но не могла дотянуться до другой, куда более въедливой — той, что накопилась от необходимости бесконечно держать лицо. Быть собранной, взвешивать каждое слово, считывать недосказанности, удерживать в голове десятки чужих интересов и просчитывать комбинации на три хода вперед. В такие минуты, когда гасли свечи и не требовалось быть сильной, до боли хотелось бросить все. Уехать в глухую провинцию, на край Корнуолла или в Озерный край, снять неприметный коттедж и жить тихо, чтобы никто не знал твоей фамилии и ничего от тебя не требовал.

Я горько усмехнулась собственной слабости. Кого я пыталась обмануть? Не прошло бы и двух недель, как эта воображаемая тихая жизнь наскучила бы мне до смерти. Я бы непременно обнаружила, что крыша протекает, дымоход сложен не под тем углом, а местный бакалейщик обвешивает покупателей. И тут же принялась бы перестраивать, улучшать, стремиться устроить быт, хоть немного похожий на тот, к которому я привыкла и снова оказалась бы в центре внимания, окруженная слухами и недоумением.

Нет, простая жизнь хороша лишь на страницах пасторальных романов. Во все времена деньги, титул и положение решают все. Они не гарантируют счастья, но дают единственное, что имеет значение: право распоряжаться собственной жизнью. И, в конце концов, жить в огромном замке с надежной кровлей и слугами, готовыми полдня топить для тебя титан, — неизмеримо легче, чем выживать в холодной провинциальной глуши.

Вода немного остыла, став идеальной. Я зачерпнула воды в ладони, смывая последние остатки лондонской пыли, и глубоко вздохнула. Пока все благополучно, свои позиции я удержала. Остальное… Артур прав… действительно подождет до завтрака.

За завтраком Шарлотта коротко отчиталась о своем обустройстве: библиотека Хавершем-холла привела ее в состояние, близкое к сдержанному восторгу — то есть мисс Фрейзер позволила себе назвать собрание книг «весьма недурным», — а оба ее ящика были разобраны еще накануне. Также за дни моего отсутствия она успела разобрать всю скопившуюся почту, аккуратно разложив ее на три стопки: «требует ответа», «требует денег» и «требует лишь терпения». Я с радостью передала ей переписку и счета канала, которые Шарлотта приняла с таким видом, будто ей вручили ключи от Королевского арсенала.

Сразу после завтрака я заглянула в малую гостиную своего крыла, где трое разбойников осваивали новые территории с основательностью настоящих завоевателей. Темный за одно только утро успел взять приступом каминную полку и сбросить оттуда фарфоровую пастушку — та, к счастью, упала прямо в кресло и отделалась легким испугом. Серебристая кошечка избрала своей крепостью корзину с рукоделием Джейн и оттуда упорно защищала добытые клубки от любых посягательств.

Подхватив Тихоню, я направилась к миссис Хавершем. Котенок смирился с путешествием сразу за поворотом коридора и ехал на моей руке с философическим спокойствием, отличавшим его от буйных братьев еще на трактирном дворе.

В спальне Берит я усадила его прямо ей на кровать. Он немного повертелся вокруг себя, тщательно обнюхал бахрому, примерился и вскоре свернулся аккуратным дымчатым калачом.

— Он… останется? — спросила Берит, боясь шевельнуться и вспугнуть котенка.

— Останется, если вы не против. Из всей троицы это самый кроткий. Ему не нужно ничего, кроме теплого угла и хорошего общества, — а его собственной компании в Лондоне приписывают прямо-таки целебные свойства. Леди Уилкс уверяет, что он снимает мигрень вернее любого доктора.

— У меня не бывает мигреней, — тихо ответила Берит, осторожно опуская ладонь на дымчатую шерсть. Котенок тотчас затянул мурлыканье, и ее худые пальцы замерли, прислушиваясь к этому тихому, ровному гулу. — Но, кажется, я начинаю понимать леди Уилкс.

Эдмунду достался сверток. Он разматывал бечевку с глубокой сосредоточенностью и вытащил на свет деревянный кораблик — ладный бриг с полосатым корпусом, парусами из тонкого льна и крошечной шлюпкой на палубе, — а следом и волчок, расписанный яркими красными и синими кругами. Мальчик внимательно осмотрел модель от киля до клотика, снял шлюпку, установил ее обратно на шлюпбалки, после чего деловито осведомился:

— А где ему плавать?

— Пока в умывальной чаше или в любой глубокой луже у крыльца. А к лету, если все пойдет как задумано, совсем недалеко отсюда будет настоящий канал с огромными баржами. Там найдется место и для брига.

Эдмунд посмотрел на меня с таким искренним уважением, которого не купишь никакой коробкой оловянных солдатиков, и тут же устроился на ковре с волчком. Волчок загудел; Тихоня приоткрыл один глаз, оценил суету и тут же смежил веки обратно: суета этого мира его больше не касалась.

Оставив Берит и ребенка, я направилась в западное крыло. Однако искать Артура долго не пришлось — звуки его спора с Раддом доносились через всю анфиладу еще от лестницы.

Они двигались по нежилым комнатам: инженер простукивал стены костяшками пальцев и заглядывал в дымоходы, а граф следовал за ним с тростью и с величавым видом отвергал одно помещение за другим по соображениям, ведомым ему одному.

— Гардеробная тесна, — донесся до меня глубокий голос Артура. — Синяя комната слишком велика, а лепнина на потолке вызовет меланхолию у любого. В этой же умерла моя двоюродная бабка, и я не намерен принимать ванну под ее надзором… А, фельдмаршал! Мы с мистером Раддом выбираем место для моей купальни.

— Вот здесь бы в самый раз, ваше сиятельство, — Радд хлопнул ладонью по простенку, слегка наклонив голову в приветствии. — Дымоход рядом, лучше места для котла не найти, и до вашей спальни двадцать шагов.

Я прошлась по комнате, прикоснулась пальцами к ледяной штукатурке и мысль, которая появилась у меня еще вчера, когда я лежала в теплой воде, сформировалась окончательно.

— Мистер Радд, а каков зимний расход угля на камины этого дома?

Радд поглядел на меня с откровенным недоумением, но ответил с обычной своей инженерной обстоятельностью:

— Подробных расчетов не скажу, миледи, но, судя по числу обозов, количество разорительное. К тому же половина тепла уходит прямиком в трубу: камин греет, пока в нем горит уголь, да и то лишь тех, кто сидит у самого очага.

— Вот об этом я и думаю. У нас будет котел здесь и котел в моем крыле — две топки, греющие воду. А что, если пустить эту воду не только в ванны? — Я говорила медленно, вытягивая из памяти то немногое, что в ней сохранилось. — Проложить по комнатам трубы. Пустить по ним горячую воду от котла и возвращать ее обратно, замкнутым протоком. Труба будет отдавать тепло комнате, как грелка греет постель — ровно, весь день, без дыма и без надобности держать камин в каждом покое. Я не знаю всей механики, — честно добавила я, — знаю лишь, что горячая вода поднимается вверх. Если бак установить выше… а трубам дать уклон…

Я не договорила, потому что с Раддом произошло то, что мне приходилось видеть лишь дважды: он застыл, точно пойнтер на стойке, так и не донеся руку до стены. С полминуты он смотрел куда-то сквозь меня, и губы его непрестанно шевелились, проговаривая беззвучные расчеты.

— Вверх, — заговорил он наконец. — Горячая вода легче холодной, это любой котельщик знает: в котле она поднимается… Стало быть, если котел поставить внизу, а бак наверху, горячая пойдет вверх сама, без всякого насоса. Отдаст тепло в трубах, остынет, отяжелеет и сама же спустится по обратной трубе вниз, к котлу. Замкнутое кольцо, миледи! Вода будет идти по кругу сама непрерывным протоком, пока горит топка! — Он рванул из кармана огрызок карандаша, огляделся, не нашел бумаги и принялся чертить прямо на пыльном простенке — котел, стояк, верхний бак, обратную трубу. — Уклоны выдержать… на верхней точке отдушину, чтоб воздух не запер ход… трубы взять шире купальных, вода пойдет ленивая… Я слышал, один французский механик выводит цыплят при помощи горячей воды, пущенной по трубам… да то цыплята! — Он обернулся к нам, и лицо у него было такое, какого не бывало даже в Сохо. — Миледи… это же можно провести по всему крылу. По всему дому!

— Подождите. — Граф, слушавший все это с растущим вниманием, пристукнул тростью. — Верно ли я понимаю, что вы двое намерены сделать так, чтобы в Хавершем-холле было тепло? Везде? Зимой?

— Именно так, Артур. — ответила я, с трудом сдерживая улыбку.

— В доме, где четыреста лет самым теплым местом было нутро камина, а мои предки позировали для портретов в мехах? — Он обвел взглядом промерзшую анфиладу, и в глазах его зажегся знакомый огонек. — Я благословляю это безумие. Желаю дожить до зимы, когда в этой галерее не будут мерзнуть даже предки на портретах. Мистер Радд, считайте трубы, считайте уголь, считайте что угодно, а я иду распорядиться о втором завтраке, ибо великие замыслы не терпят пустого желудка.

Радд уже не слышал ни его, ни меня: он стоял у простенка, чертил и бормотал, и я знала по опыту, что в ближайшие часы обращаться к нему бесполезно.

Мы вышли в галерею вдвоем. Артур шагал бодро, постукивая тростью, и на ходу прикидывал вслух, где трубы провести проще; я шла рядом и молчала, подбирая слова для предстоящего неприятного разговора. И это молчание, должно быть, было красноречивее любых слов, потому что через дюжину шагов он сбавил шаг, взглянул на меня искоса и остановился.

— Так, — сказал он тихо. — Полагаю, пришло время для приватной беседы, и она будет непростой.

— Речь пойдет о вашем сыне.

— Хм… что ж, идемте, — кивнул граф и первым пошел к кабинету.