Глава 23

В кабинете Фентон уже развел огонь и, повинуясь моему взгляду, вышел, плотно закрыв за собой дверь. Граф опустился в кресло у камина; я села напротив, за письменный стол, и выложила на зеленое сукно принесенную с собой шкатулку из розового дерева, со стертыми углами.

— Прошлой осенью, когда я осматривала канал, — сразу заговорила я, желая покончить с этой неприятной темой побыстрее, — один старик, что присматривал за шлюзом, обмолвился, что прежде по этой воде ходили лодки. Безлунными ночами, без фонарей — «при молодом лорде», как он выразился. Я не стала передавать вам его слова, мало ли что болтают; к тому же все осталось в прошлом, а тревожить его без нужды я не видела причин. — Я сделала паузу, сделав глоток ячменной воды. — Теперь эта нужда есть. Открылись обстоятельства, не позволяющие мне таить ни старых слухов, ни того, во что они сложились. Артур… ваш сын занимался контрабандой. Возил запретный товар через океан в годы войны — французский, по всей видимости. И действовал он не один. Здесь, на берегу, всеми делами распоряжался ваш кузен Уолтер. Колин Сандерс, мой покойный муж, — я уверена — тоже состоял в этой цепочке, и его гибель на лестнице случилась удивительно вовремя. Его брат Генри, заметьте, прибыл из Филадельфии за считанные дни до этой трагедии и, как выяснилось, был дружен с вашим сыном. Сейчас же Генри не отходит от лорда Ярмута. А Ярмут, если судить по движению денег, стоит во главе всей этой компании.

Граф не шевельнулся. Лишь пальцы его медленно сомкнулись на набалдашнике трости, а лицо застыло неподвижной маской.

— Продолжайте.

— Один мой знакомый — человек, которому по роду занятий известны подобные вещи, — дал мне понять, для чего Ярмуту эти деньги. Его интересует политика, и он крайне недоволен действующим кабинетом. Полагаю, графиня Уэстморленд разделяет эти чувства. И я склонна верить этим сведениям: все прочее лишь подтверждает их. Лорд Ярмут и графиня на людях делают вид, будто едва терпят друг друга, однако стоит ей собрать у себя общество — Ярмут оказывается там всякий раз, словно бы случайно. В ее гостиной время от времени появляются люди, далекие от Уайтхолла, но имеющие вес в Сити. И оба с редким упорством добивались моего расположения: комитет, ложа, любезности, посулы. Но я не столь наивна и понимаю: им нужна не я. Им нужно, чтобы я разорвала союз с герцогом Кларенсом.

— Вот как, — медленно проговорил граф.

— Сделав его своим компаньоном, я подняла ставки, сама того не желая. Я невольно вывела на доску фигуру против их принца, и они разглядели это раньше меня.

— Их принца, — повторил граф без выражения. Он не стал спрашивать имя. Он тоже умел считать.

— Все это — лишь мои выводы, — добавила я. — Сложенные из полунамеков, обрывков разговоров, бумаг, что разобрал Финч… и вот из этого.

Я развязала ленту и открыла крышку.

— Здесь одиннадцать писем к вашему сыну от человека, который избегал подписи и называл его «любезным кузеном». Бочонки, фрахт, доли, товар «известного вам свойства» — шесть лет переписки, в которой доля Чарльза таяла от письма к письму, а просьбы превращались в приказы. По отдельности эти бумаги не расскажут почти ничего: мало ли у кого найдется кузен и бочонки. — Я положила рядом вторую пачку. — А здесь письма Чарльза к вам. Те, что он написал, но так и не решился отправить, — Берит привезла их вместе с прочими бумагами. И если читать обе пачки возле друга, сводя по датам, — становится ясно почти все. Когда «кузен» урезает долю — Чарльз пишет вам о «прискорбном недоразумении с векселями». Когда «кузен» переходит на приказы — Чарльз пишет, что «попал в общество, из которого не выйти, не замарав имени». А в последнем письме, самом позднем, он называет своих компаньонов. Кузена Уолтера — по имени, а вот покровителя — лишь «сиятельным лордом Я.».

Я подвинула обе пачки через стол, но граф не притронулся к ним, он смотрел на потертые сгибы так, как смотрят на почерк покойника, — и молчал так долго, что прогоревший уголь в камине успел осыпаться дважды.

— Он слишком поздно понял, в какую паутину его заманили, — проговорила я тише. — Искал выход, но так и не решился сделать шаг. Одного я не понимаю до сих пор. Зачем он разыграл собственную гибель? Будь он жив для света, находись он в Англии, под вашей защитой и вашим именем, его было бы куда труднее обманывать и разорять. А за океаном он остался с ними один на один — без имени, без средств и без вас.

Граф молчал.

Потом он поднялся — тяжело, обеими руками опершись на набалдашник трости, — отошел к окну и долго стоял спиной ко мне, глядя на промокший парк. Когда он заговорил, голос его прозвучал с пугающим спокойствием.

— Боюсь, Катрин, эту мысль подал ему я.

Я не произнесла ни слова. Есть признания, перебивать которые было бы преступлением.

— За полгода до того я узнал, что мой сын промышляет контрабандой. Не все — не про Уолтера, не про сиятельных покровителей, — но достаточно, чтобы понять главное. И я сказал ему… — Он коротко, невесело усмехнулся своему отражению в стекле. — В роду Хавершемов за четыреста лет скопилось предостаточно грязи, Катрин. Мы интриговали, стрелялись, разоряли соседей, покупали судей и проигрывали в карты то, что не имели права проигрывать. Но торговать с врагом, пока Англия воюет, — такого в нашем роду не бывало прежде. Я сказал ему это и добавил, что подобный позор… — он выговаривал слова медленно, одно за другим, точно зачитывал приговор, — … что подобный позор смывается только смертью. Через несколько месяцев мне доложили, что судно моего сына пропало со всей командой и грузом.

В кабинете стало очень тихо. Было слышно лишь, как за окном с карниза мерно капает вода.

— Вы винили себя в его гибели?

— Вот еще. — Граф обернулся; подбородок его был вздернут на привычную высоту, но глаза выдавали остальное. — Чарльз был слаб, а судя по тому, что вы рассказали, — еще и неимоверно глуп. Умный человек, получив такое послание, порвал бы с сообщниками. Глупец разыграл собственную смерть и остался в их руках — только без имени и без прав. — Он вернулся к креслу и сел; трость поставил между колен и сложил на ней обе руки, как делал всегда в самые тяжелые минуты. — Пять лет я жил с мыслью, будто отправил сына на дно собственной рукой. Теперь выясняется, что я отправил его всего лишь в Филадельфию, где его добили другие. Не знаю, Катрин, какая из этих вин тяжелее. Полагаю, взвешивать их — занятие для моих бессонниц, а не для нашего разговора. — Он посмотрел на письма, потом на меня. — Ваши выводы логичны. Я пришел бы к тем же, будь у меня ваши бумаги и ваша голова. Вопрос в другом: что вы намерены теперь с этим делать?

— Занять умы лорда Ярмута и графини Уэстморленд делами поважнее заботы обо мне, — ответила я.

Граф приподнял бровь.

— И у вас есть возможность это устроить?

— Полагаю, да, — сказала я, думая о человеке, который вместе со мной разглядывал каменных тамплиеров и говорил, как опасно знать лишнее о сильных мира сего.

— Что ж, я не возражаю. — Граф произнес это спокойно, точно визировал бумагу. Затем он взглянул на шкатулку, и что-то в его лице изменилось. — Один вопрос, Катрин. Вдова знает? Что в этих письмах и куда они пойдут?

— Берит сама передала их мне, Артур. Она рассудила, что такие бумаги способны стать плахой или щитом, но ей самой не под силу определить, чем именно. И просила меня лишь об одном: чтобы прошлое отца не бросило тени на Эдмунда.

— Не бросит. — произнес граф твердо. — Позор отцов не переходит на детей, пока жив хоть кто-то, способный встать между этой грязью и мальчиком. В Хавершем-холле таких людей теперь двое. — Он побарабанил пальцами по трости и, чуть помедлив, добавил: — Умная женщина эта Берит… мой сын не заслуживал такой жены. Впрочем, подозреваю, она разглядела это раньше меня.

— Вы понимаете, чем это может обернуться, Артур. Если делу дадут ход — заговорят о Хавершемах. Контрабанда, мнимая смерть, все эти письма… И еще одно: вам ведь была выплачена страховка за погибшие корабли.

— Пусть говорят. — Он пренебрежительно пожал плечами. — Нашему имени скандал не повредит: оно пережило измену Тюдорам, две опалы и моего деда, о котором я не рассказываю дамам. А страховые выплаты я верну до последнего шиллинга — невелика потеря, зато эти деньги перестанут жечь мне руки. — Он помолчал и прибавил будничным тоном: — Уберите бумаги, Катрин и достаньте карты. Я, представьте, соскучился по пикету: ваша мисс Фрейзер хороша, но она играет, чтобы выиграть, а вы чтобы поговорить. В мои годы это ценишь куда больше.

Мы сыграли три партии. Говорили мало и о пустяках — о трубах Радда, о щенке, о том, что миссис Бакстон опять пересолила ветчину, — и в этой намеренной обыденности было больше истинной заботы, чем в любых словах утешения. Граф выиграл дважды; на третьей партии я перестала поддаваться, и он одержал верх снова, на сей раз честно, чем остался особенно доволен.

К обеду мы спустились оба спокойные, оставив тяжесть этого разговора за дверями кабинета.

В малой столовой пахло жареным мясом, яблоками и выпечкой; за окнами серело мартовское небо, и оттого огонь в камине и белизна скатерти казались вдвое уютнее. Сегодня за столом нас было четверо: граф, доктор Моррис, Шарлотта и я. Мистер Радд отсутствовал — с утра уехал в Тетфорд к кузнецу и каретнику, повез ковать переднюю вилку для кресла, которое мастерил для Берит, и, по словам Фентона, отбыл с таким запасом чертежей, словно намеревался строить не кресло, а линейный корабль.

— Заметьте, доктор, — сказал граф, разворачивая салфетку, — сегодня за столом редкая роскошь: нам не грозят разговоры о чертежах и механике. Мистер Радд человек блестящего ума, но его инженерный пыл порой изнурителен. И раз уж наш изобретатель уехал в Тетфорд, отдадим должное баранине и простой беседе.

Обед был хорош: суп, отварная рыба, седло барашка с зимними овощами и печеные яблоки со сливками. Граф придирался к блюдам ровно настолько, насколько требовала привычка; Моррис с завидным аппетитом воздавал честь каждому блюду, а разговор шел о вещах самых невинных: о погоде, распутице и вскрывшемся ручье в парке.

— К слову, о здоровье, — заметил Моррис, откладывая приборы после рыбы. — Сегодня утром я перевязывал руку младшей судомойке, и миссис Бакстон попутно посвятила меня в новости из городка. Весьма нерадостные, к сожалению. Там множество заболевших — обычная весенняя лихорадка; ничего опасного для крепкого человека, но болезнь валит с ног целыми семьями. А лекарь на всю округу лишь один — мистер Пиви. По словам кухарки, он уже неделю не ночует в собственной постели: объезжает дальние фермы с утра до ночи, но все равно не справляется. Пока он на выездах, в самом городе успевают слечь новые больные.

— Город исправно платит ренту, — заметил граф, — и так же исправно болеет каждую весну, сколько я себя помню. Прежний лекарь, помнится, справлялся.

— Прежний лекарь, милорд, застал город вдвое меньшим, — возразил Моррис. — Население растет, а врачи — нет. К тому же лихорадка лишь половина беды. Есть еще порезы, ожоги, переломы, застарелые язвы — все то, что не ждет, пока мистер Пиви вернется с дальних ферм. Половину дня он тратит не на лечение, а на дорогу.

— А почему, собственно, лекарь ездит к больным, а не они к нему?

За столом стало тихо. Моррис поднял на меня глаза.

— Можно было бы устроить в городке дом, — продолжала я. — Добротный каменный дом: на первом этаже — приемные комнаты, где лекарь осматривает тех, кто в силах дойти сам, без потери времени на дорогу. А наверху несколько комнат с постелями для тех, кому требуется постоянный уход: с тяжелыми переломами, после сложных родов, с опасной горячкой. Чтобы не врач метался между домами, а больные находились под одной крышей, где он видит их всех разом и днем, и ночью. К тем же, кто сам добраться не в силах — к старикам, к лежачим на дальних фермах — направить выездного помощника. Нанять второго человека и положить ему жалование, чтобы дорога стала его обязанностью, а не помехой.

— Больные под одной крышей… — задумчиво протянул Моррис. — Миледи, в Лондоне есть лечебницы для бедных — там принимают приходящих, и это приносит пользу. Но комнаты с постелями… присмотр днем и ночью… — Он задумчиво прикоснулся к подбородку. — Знаете, что я вам скажу? За ночь у постели больного решается больше чем за три дневных визита. Если бы я мог видеть больных в четыре часа утра… — Он осекся и посмотрел на меня почти с изумлением. — Миледи, ведь это меняет само устройство врачебного дела.

— Если позволите, — вступила Шарлотта. — Для больных необходимы не только врачи. Кто-то должен кормить, подавать воду, менять белье, сидеть при них ночами. Работа, не требующая ученых познаний, но требующая сноровки и терпения. Врач, занятый подачей бульона и простынями, — это непозволительная роскошь: его время стоит слишком дорого. Значит, лечебнице нужны две или три сиделки на жалованье — вдовы из тех, что выхаживали больных и не боятся ни бессонных ночей, ни вида страданий. Врач лечит — они ухаживают. И тогда один доктор справится с десятком постелей вместо трех.

— Сиделки при лечебнице, — кивнула я. — Именно так, мисс Фрейзер. Постоянные, обученные врачом под его руку, а не случайные соседки за пенни.

— И реестр, — невозмутимо прибавила Шарлотта. — Кто поступил, с каким недугом, что назначено и когда больной выписан. Без записей через год никто не докажет, что дом приносит пользу. А доказывать придется прежде всего тем, кто берет на себя его содержание.

Граф переводил взгляд с меня на Шарлотту и обратно, и на его лице проступало искреннее удовольствие с каким он обычно следил за удачной картой.

— Взгляните на них, Моррис, — произнес он наконец с тенью улыбки. — Одна за обедом перекраивает врачебный порядок, вторая тут же подводит под него строгий учет. — Он слегка постучал пальцами по столу. — Дому быть. Земля моя, лес мой, а в городке как раз пустует старый склад у рынка — каменный, сухой, с закрытым двором. Осмотрите его, доктор, годится ли. И назовем без лишней пышности: Хавершемский лечебный дом. — Он лукаво взглянул на меня. — Что скажете, фельдмаршал? Кажется, впервые за наше знакомство я поддержал ваше намерение прежде, чем вы успели о нем попросить.

— Я это запомню, милорд, и занесу в реестр, — ответила я, и Шарлотта, кажется, впервые за весь обед позволила себе легкую улыбку.

После обеда обитатели дома разошлись по своим делам. Граф, верный заведенному порядку, отправился с Эдмундом на псарню — со стороны двора донеслось его строгое: «Не бегом, сэр. Джентльмен не бегает к собакам, он к ним шествует». Моррис ушел к себе, пообещав написать «одному лондонскому коллеге о престранной беседе», а мы с Шарлоттой уединились в кабинете.

Первым делом я составила записку Форду. Три строки, без имен и подписи: дама, которой он однажды показывал каменных рыцарей, готова передать то, о чем тогда умолчала. Запечатав ее простым сургучом без оттиска, я вызвала Дика и вручила ему записку вместе с плоским свертком. Внутри, увязанные в вощёную ткань, лежали обе пачки — письма «любезного кузена» и письма Чарльза… время полумер прошло.

— В Лондон, Дик. Записку доставишь по известному тебе адресу, из рук в руки. Сверток не отдавай никому и ни при каких обстоятельствах — привезешь его на место встречи, о котором тебе сообщат. Ночуй в дороге где хочешь, но сверток пусть спит у тебя под головой.

— Понял, миледи. — Дик взвесил сверток на ладони, определяя его на глаз не в гинеях, а в опасности, и, судя по лицу, оценил верно. — Выеду затемно.

Когда за ним закрылась дверь, я на минуту задержалась у окна. Снег в парке сошел почти весь — держался лишь в тени северной стены грязными языками, — и это означало, что тянуть больше нельзя. Завтрашний день я намеревалась провести в поездке: пора было еще раз осмотреть мельницу Гудвина и склад у шлюза, которым предстояло стать заводом, — оценить, что перезимовало, а что просело, простукать стены, проверить, как взялась земля на пробном поле и не стоит ли там вода.

Затем я вернулась к столу, придвинула подготовленную Шарлоттой стопку писем, требующих ответа, и мы принялись за работу.

Финч уведомлял, что иск мистера Уолтера благополучно вязнет: очередная отсрочка запрошена и получена, издержки противной стороны растут, «и я позволю себе усомниться, миледи, что источник, питающий это разбирательство, останется щедрым навечно». Я усмехнулась: источник, если все пойдет как задумано, в скором времени будет занят собственным спасением. Мэри писала из Саутуорка — коротко, столбиком, по-деловому: поставка сдана, охрана исправна, человек от Вэнса больше не появлялся, зато появились двое других, приценивались к соседнему складу. Я отписала обоим и потянулась за следующим конвертом.

Он оказался от Гренвиля. Тот не писал с самого Рождества, и его молчание я замечала чаще, чем мне хотелось бы себе признаваться.

Писал он из Петербурга — обстоятельно, изящно, в своей неизменной манере. Про русскую зиму, которая «делает норфолкскую распутицу воспоминанием почти нежным». Про двор и политические сквозняки: молодой император очарователен, говорит по-французски лучше парижан и приблизил к себе нескольких молодых друзей, мечтающих перестроить империю за чашкой чая с энергией, которая весьма настораживает вельмож старшего поколения. Острые темы Гренвиль обходил с изяществом опытного дипломата, но между строк ясно читалось: весна здесь всегда наступает туго, а воспоминания о прошлом марте все еще заставляют царедворцев вздрагивать от каждого стука в дверь. Впрочем, к британским посланникам во дворце снова благоволят, словно пытаясь загладить прежнюю самодурскую опалу.

Про близкий мир в Амьене он отзывался с тонким ядом: договор подпишут со дня на день, «в чем не сомневается никто, кроме тех, кто его сочиняет», а в Петербурге об этом осведомлены едва ли не лучше, чем в Париже. И прибавлял, что когда Европа готовится сложиться в обманчивый покой, для людей его службы наступает самое бессонное время. И в самом конце, после поклона графу:

«Петербургские версты, миледи, научили меня ценить то, чего я прежде не умел измерить. Здешние разговоры полны пылких прожектов, но им не хватает главного — мысли. Мне недостает наших бесед, и никакой здешний двор — со всем его блеском — этого не возместит».

Я перечитала эту строку и отложила письмо в сторону: отвечу вечером, наедине и без спешки.

Следующий конверт привлекал внимание плотной бумагой, бирмингемским штемпелем и аккуратным конторским почерком. Сохо. Я вскрывала его с полным спокойствием, ожидая лишь подтверждения заказа или запроса о фундаменте. Однако по мере чтения мое спокойствие быстро уступало место тревоге.

Господа Болтон и Уатт свидетельствовали мне свое почтение и с глубочайшим сожалением уведомляли, что вынуждены отложить исполнение моего заказа на год. На их завод поступил заказ чрезвычайной важности и объема — от мистера Вэнса. Заказ этот пользовался покровительством казначейства и Уайтхолла, и отказаться от него фирма, при всем уважении к прочим обязательствам, возможности не имела. Мне приносились искренние извинения, выражалась надежда на понимание и предлагалось, если условия кажутся мне неприемлемыми, вернуть мой задаток — полностью и незамедлительно.

Я опустила письмо и некоторое время смотрела на огонь.

Вэнс. Снова Вэнс. Бристолец с бездонным кошельком, скупающий берег Темзы, подряды, а теперь и очередь у лучших мастеров Англии. А ведь сам Уатт уверял меня, будто деньги не властны над железом, и очередь не переставит даже казначей королевства.

Выходит, переставили.

— Дурные вести, миледи? — тихо спросила Шарлотта.

— Пока не знаю, — ответила я, не отрывая глаз от огня. — Но мне бы очень хотелось знать, что именно мистер Вэнс заказал у Болтона и Уатта в таком количестве, что ради этого двигают очередь всей Англии. И зачем человеку, скупающему верфи и склады, столько паровых машин.