Глава 24

— Работа окончена, миледи. — объявил мистер Радд и отступил в сторону, а я увидела кресло.

Первым моим чувством было замешательство. Посреди каретного сарая, на расчищенной от соломы площадке, стояло сооружение футов семи в длину: лакированный плетеный кузов на манер лодки, два задних колеса в половину человеческого роста, малое переднее на кованой вилке, длинная рулевая рукоять для седока и ручки для слуги сзади. Все было исполнено с отменным мастерством и отполировано до блеска. Но это было не кресло, а настоящий экипаж, которому место на батской эспланаде, среди портшезов и фаэтонов, но никак не в жилых комнатах.

— Что-то не по нраву, миледи? — Радд, следивший за моим лицом, нахмурился. — Все точь-в-точь по вашему указанию. Три колеса, переднее — поворотное, с рукоятью. Я специально разузнавал у каретника: в Бате их именно такими и делают, ему самому случалось их чинить. Кузов я сделал куда легче батских, да и ход у него мягче…

— Все верно, мистер Радд. — Я обошла сооружение, прикидывая размеры. — Ошибка не ваша, а моя. Я описала вам то, что помнила, а помнила я, как выяснилось, совершенно не то. Скажите, в какую дверь нашего дома оно пройдет?

Радд посмотрел на кресло, потом на ворота сарая и снова на кресло. Было видно, как в его голове сопоставляется то, что он и сам прекрасно знал, но о чем не задумывался.

— В парадные двери войдет, — ответил он честно. — Если боком, а в комнатные нет. И в галерее ему не развернуться.

— Вот именно. А миссис Хавершем живет в комнатах. Ей нужно выехать из спальни в гостиную, из гостиной на террасу, объехать стол, подойти к окну. — Я положила руку на плетеный борт. — Забудьте про Бат. Думайте о маленьком кресле, в каком сидят у камина, только на колесах. Два больших колеса по бокам, вровень с подлокотниками, чтобы сильный человек мог при желании вращать их сам, руками. Сзади или спереди пара малых, поворотных, чтобы оно разворачивалось на месте, точно волчок. Никаких рулевых рычагов лишь ручки для слуги сзади. И ширина такая, чтобы оно проходило в любую дверь с запасом в ладонь.

— Колеса вровень с подлокотниками… — Радд прищурился, разглядывая кресло насквозь. — Значит, ободья нужны гладкие, точеные, чтобы браться голой рукой… Спицы легкие… А если малые колеса пустить на вертлюгах, как у орудийных лафетов… — Он вдруг осекся и взглянул на меня. — Миледи. Ведь такое кресло сгодится не одной лишь миссис Хавершем. В вашем лечебном доме, в узких коридорах…

— Именно так, мистер Радд.

— А с этим как быть? — Он кивнул на батского исполина с невольной симпатией.

— Это пригодится для парка, когда просохнут дорожки. Для дальних прогулок оно подойдет как нельзя лучше. Но в дом, — я направилась к выходу, — требуется небольшое и маневренное кресло.

— Кресло, не фрегат, — проворчал Радд мне вслед, и по его тону я поняла: через неделю кресло будет готово.

Уже у ворот сарая меня догнала последняя подробность этой истории. Конюх Джем, помогавший при постройке, сознался, что три дня назад, для проверки хода, его в этом кресле прокатили по всему заднему двору, и что ход у него превосходный, мягкий, словно в колыбели. Судя по тому, как старательно Джем прятал улыбку, эти испытания были не единственными и проводились со всей ревностью. Я велела считать двор пробным выгоном и впредь, но к возвращению его сиятельства с псарни кресло убирать с глаз: если граф узнает, что по его двору устраивают гонки в батском экипаже, он либо разгневается, либо — что вернее и куда хуже — потребует прокатить и его.

В дом я возвращалась через двор, щурясь от яркого света. Утро стояло ясное, с еще холодным солнцем середины марта, когда зима уже отступила, а весна еще не смеет заявить о себе. Прошло две недели с того вечера, как Дик увез в Лондон письма Форду, которые я провела в разъездах, среди расчетов и на стройке. Работы на канале начались, едва сошел снег: артель из Тетфорда углубляла русло у шлюза, плотники перебирали затворы, у мельницы Гудвина стучали топоры.

Сам Гудвин оказался человеком под стать своей мельнице — старым, упрямым и на диво крепким в основании. Первую нашу встречу он простоял, заложив руки за спину, и на все предложения отвечал одно: «Мельница молола при моем деде и при мне домелет». Сдвинул его не фунт и не лесть, а Радд: они два часа пролазили вдвоем по мельничным механизмам, после чего Гудвин вышел, отряхнул мучную пыль и объявил, что «этот смыслит», а с теми, кто смыслит, он дела ведет. Теперь его колесо чинилось за мой счет, за что мельнице предстояло отдавать нам часть силы на приводной вал, — и оба, Гудвин и Радд, пребывали в полной уверенности, будто каждый обвел другого вокруг пальца. Я не разубеждала ни того ни другого: довольный компаньон стоит дороже выторгованного шиллинга.

Склад, которому предстояло стать заводом — пока лишь пробным, на один пресс, — стоял в лесах, и я бывала там через день.

Шарлотта оказалась незаменима: она вела переписку, счета и артельные ведомости такой хваткой, что подрядчики скоро начали побаиваться ее больше, чем меня. Один из них, попробовав было вписать в ведомость лишние поставки теса, имел с мисс Фрейзер беседу, после которой пересчитал не только тес, но и, уже без напоминаний, прошлогоднюю известь.

Однако многих вещей Шарлотта знать не могла: где встанет пресс, какой ширины нужны желоба, почему сушильню нельзя ставить стеной к северу. Это знала только я и потому с утра до вечера была нужна повсюду.

Заботы на стройке и бесконечные расчеты ненадолго отвлекали, но к вечеру тревога возвращалась — из Лондона не было ни строчки.

Финч молчал, а ведь еще в тот вечер, отложив письмо из Сохо, я отписала ему: разузнать все возможное о заказе мистера Вэнса, тихо, через клерков и поставщиков, не называя моего имени. Молчал и Форд. Дик вернулся на исходе первой недели и доложил: записка передана из рук в руки, сверток принят, ответа ждать не велено. И — тишина.

Я понимала, что для серьезного хода моих писем мало: они не доказательства, а лишь указание, в какой стороне копать. У Форда свои методы и свои сроки, и торопить такого человека — все равно что дергать за леску, когда рыба кружит у наживки. И все же это молчание тяготило.

Утешало другое: с теплом Берит заметно ожила. Моррис говорил, что наперстянка, покой и весна сделали больше, чем он смел обещать, — и всякий раз прибавлял, глядя мне в глаза: надеяться на чудо не стоит, сердце свое отработало, и все это — лишь время взаймы. Я и не надеялась. Но когда в ясный день дверь на террасу отворяли и Берит, закутанная в шали, полулежа слушала, как в парке шумят грачи, — в доме становилось спокойнее…

— Куда вы идете? — прервал мои мысли, раздавшийся голос снизу.

В холле у подножия лестницы, стоял Эдмунд в новом сюртучке, сшитом присланной Мэри портнихой, прижимая к боку деревянный бриг, и смотрел на меня с серьезным интересом, с каким смотрел теперь на всех в доме. За прошедшие недели мальчик освоился: из материнских комнат он выбирался все дальше, знал по именам всех лакеев, стал своим человеком на кухне и однажды был обнаружен Фентоном в парадной галерее, где вел с фамильными портретами какую-то собственную беседу.

— В кабинет работать, — ответила я. — А вы, сэр, почему не за уроками? Где мистер Эймс?

— Утром были чтение и счет. — С важным видом вздохнул Эдмунд. — До двенадцати. А теперь мистер Эймс читает матушке вслух «Робинзона Крузо», а мне велено гулять или играть. — Он переступил с ноги на ногу, посмотрел на свой бриг, затем на меня, и вся его важность разом улетучилась: — А можно мне с вами? Я буду сидеть тихо. Я умею тихо, можете спросить Пегги.

Поручительство Пегги не потребовалось, и мы вместе поднялись в кабинет.

Там я усадила Эдмунда за малый стол у окна, выдала ему лист бумаги и карандаш — к которому он отнесся с куда большим почтением, чем к букварю. Прежде чем сесть за собственные дела, я показала ему нехитрую забаву: как из двух кружков, большого и малого, получается кот. Кружок — туловище, кружок — голова, треугольники ушей, усы в стороны, колечко хвоста. Котенок вышел кривобоким, с разными глазами, но вполне узнаваемым. Тем же манером — из двух кружков, только с ушами-лоскутами, — появился щенок.

— Похож! — восхитился Эдмунд, разглядывая рисунок. — Такой же толстый. А можно я теперь сам? Я нарисую Рыжего и вашего серого, как они дерутся.

— Рисуй, — сказала я. — Только пусть дерутся тихо.

Следующий час мы оба были заняты делами. Я разбирала артельные ведомости, письма и счета; Эдмунд, высунув от усердия язык, покрывал лист кружками, из которых появлялось целое звериное войско. Тишина, впрочем, оказалась понятием относительным.

— А почему чернила черные?

— Потому что их варят из дубовых орешков и железного купороса, а вместе они дают черноту.

— А почему вы все время пишете?

— Потому что слово, не доверенное бумаге, не весит ничего. А записанное — весит как камень. Запомните это, сэр: в делах верят исключительно бумаге.

— Карандашом писать легче, чем пером, — заметил Эдмунд, с удовольствием разглядывая свое войско. — Почему тогда все пишут пером?

Я посмотрела на него поверх ведомости. Мальчик, сам того не ведая, затронул вопрос, до решения которого взрослому миру оставалось еще полстолетия.

— Потому что перо выглядит внушительнее, — ответила я совершенно серьезно. — А люди, сэр, часто предпочитают внушительное удобному. Когда вырастете, выбирайте удобное.

Помолчав, он подступил с новым вопросом:

— А лошадь вы нарисовать сумеете?

— Нет, — призналась я. — Лошадь не сумею. Лошадь куда сложнее кота: у нее длинные ноги.

Эдмунд посмотрел на меня с искренним сочувствием и утешил с великодушием, с каким обычно утешают младших:

— Ничего. Я тоже пока не умею. Я нарисую, будто она лежит в траве, — тогда ног не видно.

Решение было настолько изящным в своей простоте, что я пообещала себе вспоминать о нем всякий раз, когда очередная задача покажется неразрешимой: если не даются ноги лошади — просто уложите ее в траву.

К полудню бумаги были разобраны, и подошло время, назначенное мною для поездки: сегодня я собиралась к шлюзу — принять у артели расчищенный участок русла и посмотреть, как перезимовала кладка мельничного лотка. Эдмунд следил за моими сборами с таким красноречивым молчанием, что вопрос можно было и не задавать, — но он все-таки задал, выпалив разом, пока не передумал:

— Возьмите меня с собой! Я никогда не видел шлюз. Мистер Эймс говорит, там ворота, которые держат целую реку, а я не верю. Так не бывает.

— Бывает, сэр. И ты увидишь это своими глазами, если твоя матушка позволит.

Матушка позволила. Берит выслушала наш план полулежа, с Тихоней под боком; тревога в ее глазах, как всегда, схватилась с радостью за сына — и, как все чаще теперь, проиграла.

— Только застегнись, Эдмунд. До самого верха, — сказала она вместо всех предостережений. И мне, тише, когда мальчик уже летел к дверям: — Он неделю говорил про эти ворота, миледи. Мистер Эймс нарисовал ему шлюз на грифельной доске, так он не позволил стирать до самого вечера.

— К ужину мы вернемся, — пообещала я.

Я велела Джейн собрать малую корзину — хлеб, сыр, холодная телятина, яблоки и бутыль с молоком: раз уж выезд превращался в приключение, следовало устроить его по всем правилам, с привалом. Джейн укладывала припасы с материнской основательностью и сверх заказанного тайком сунула под салфетку имбирных пряников — я сделала вид, что не заметила, она сделала вид, что не клала. Эдмунд умчался одеваться так, что Фентон в холле проводил его укоризненным «сэр!..» и через четверть часа мы выехали: карета, и Дик с Нортом верхом.

День разгулялся. Солнце грело уже почти по-весеннему; дорога, еще вязкая в низинах, поверху подсохла, и колеса шли ровно. По обочинам, в бурой прошлогодней траве, желтыми брызгами сидели примулы — целыми семьями по канавным откосам; на ивах у ручья серебрились сережки, а живые изгороди из терна стояли в тугих белых бутонах, готовые вот-вот распуститься. Эдмунд смотрел в окно, прижав нос к стеклу, и требовал названий всему: примулам, сережкам, грачам на пашне, — а получив ответ, повторял его вполголоса, запоминая.

Деревню мы прошли краем, шагом. У колодца кланялись женщины; седой старик на скамье у дверей трактира снял шляпу, и Эдмунд, поколебавшись, кивнул в ответ. Из кузницы у дороги пахнуло углем и каленым железом; кузнец вышел на порог, вытирая руки, и проводил нас долгим взглядом, каким провожали меня по всей округе. Слух о канале, о заводе и о лечебном доме давно обошел деревушки, и смотрели на меня теперь так же, как смотрят на перемену погоды: с надеждой и опаской разом — что-то она принесет.

Шлюз произвел на Эдмунда огромное впечатление. Он стоял на краю камеры, вцепившись в мою руку, и смотрел вниз — на темную воду между склизких каменных стен, на тяжелые дубовые ворота в потеках и зеленой бороде тины, — и молчал так, как молчат дети перед чем-то, что много больше их привычного мира.

— Держат, — выговорил он наконец с глубоким почтением. — Целую реку.

— А почему вода черная? — последовало тут же. — Она грязная?

— Вода не грязная, она глубокая, — сказала я. — Чем глубже вода, тем меньше в ней света. Запомните, сэр: темное — не всегда грязное. Иногда оно просто глубокое.

У камеры нас уже ждал артельный старшина Кобб. Мы пошли вдоль расчищенного русла, Кобб докладывал, я смотрела и спрашивала, Эдмунд шагал рядом, стараясь не отставать.

— Выбрали на глубину сверх договора, миледи, — на фут с лишком, — гудел Кобб, указывая черенком лопаты на откос. — Откосы фашинами одели — вон, как сами видите, — чтобы паводком не смыло. С затворами хуже: нижний брус у левой створы гнилой, менять надо целиком. Плотник говорит — дуб нужен мореный, а где его взять к сроку…

— У Гудвина за мельницей лежат старые сваи, он хвалился — сорок лет в воде. Сторгуйте у него две. Скажете, я велела предложить честную цену, — и напомните, что колесо ему чиню я.

Кобб одобрительно хмыкнул в бороду, ценив верный ход.

— А это что за плетение? — Эдмунд присел на корточки у откоса, разглядывая уложенные фашины. — Похоже на корзину.

— Это и есть корзина, сэр, — неожиданно отозвался Кобб, и его суровое лицо смягчилось. — Корзина для берега. Прутья держат землю, земля держит прутья, а вместе они держат воду. Поодиночке любого из них вода подмоет, а вместе не под силу.

Эдмунд потрогал прутья пальцем, проверяя, и кивнул с такой важностью, что двое молодых артельщиков поодаль заулыбались в кулаки.

Дальше осмотрели мельничный лоток. Кладка перезимовала лучше, чем я смела надеяться: менять предстояло десятка два камней, не больше, и Кобб брался окончить все до больших вод. Я приняла работу, договорилась о сроках по затворам и отметила себе сказать Шарлотте о прибавке артели — заработали. Эдмунду тем временем дозволили подержать лопату, что окончательно уронило его в глазах светских приличий, но высоко подняло в глазах артели.

От мельницы, тяжело ступая, подошел и сам Гудвин; с полминуты он вглядывался в Эдмунда, потом изрек: «Хавершемской породы. Их за милю видать» — и повел мальчика показывать, где к лету встанет новое колесо, объясняя все с такой деловитостью, словно сдавал дела наследнику. Эдмунд слушал, задрав голову, и кивал в самых неожиданных местах.

— А почему вы обо всем спрашиваете? — поинтересовался Эдмунд, когда мы поднимались к выбранному для привала пригорку. — Вы ведь хозяйка. Разве хозяйка не должна сама отдавать приказания?

— Чтобы приказывать разумно, сэр, нужно сначала понять, как устроено дело. Я знаю, чего хочу добиться, а они знают, как уложена земля и где пойдет вода. Если слушать только себя, построишь глупость, а не канал.

Эдмунд принял это к сведению молча, задумчиво кивнув.

Для привала мы выбрали сухой пригорок над самой рекой, где земля уже успела прогреться под солнцем. Норт расстелил плотную попону, и мы устроились прямо на ней, среди бурой прошлогодней травы. Хлеб, холодная телятина и кусок сыра, завораживающе пахнувшие из корзины, на весеннем свежем воздухе казались вкуснее любого обеда, а молоко из кружки Эдмунд пил медленно, поглядывая на реку поверх края.

Закончив с едой, мальчик отыскал в сухарях пряник, тайком подложенный Джейн, и поглядел на меня с торжествующим видом будто совершил маленькую победу.

— А теперь — бриг? — спросил он, бережно вынимая из кармана деревянную игрушку.

Разрешение было получено, и Эдмунд немедленно отправился к воде. На мелководье, у самого берега, где течение почти замирало, он опустил суденышко на воду. Бриг давал легкий крен на правый борт, цеплялся мачтой за прибрежные стебли, но все же уверенно держался на плаву. Эдмунд опустился на колени прямо в сухую траву, подпирал щеку кулачком и долго смотрел, как его корабль колышется на мелкой зыби, время от времени подправляя курс сухой веточкой.

Собраться обратно оказалось не так-то просто. Мальчик выторговал себе еще пять минут, потом еще три, и усадить его в карету удалось лишь после того, как я дала обещание: летом, когда встанет большая вода, мы обязательно прокатим его на настоящей барже.

Когда мы наконец тронулись в обратный путь, солнце уже заметно склонилось к западу — было около четырех часов, а нам требовалось успеть домой засветло. Эдмунд, утомленный впечатлениями и полным приключений днем, теперь тихо сидел рядом, прижавшись к моему боку. Глаза его слипались, но он все еще пытался бороться со сном и полусонно перечислял все, о чем расскажет матушке: про дубовые ворота, про темную глубину у шлюза, про пряник и про то, как его бриг так и не утонул…

— Держи! — вдруг раздался короткий окрик Дика, карету рвануло так, что меня бросило на дверцу и мы понеслись. Понеслись вразнос, со страшным грохотом, когда копыта и колеса теряют общий лад и каждое бьется само по себе. Корзина слетела с сиденья, яблоки запрыгали по полу; деревянный бриг ударился о стенку и загремел под лавкой. В окне косо мелькнула изгородь, потом небо, потом канава — совсем рядом, под самым колесом, с темной водой на дне, — карету мотало и кренило, а наверху, сквозь общий рев, гремел голос кучера — одна протяжная, властная нота, осаживающая, тянущая вожжи, забирающая вправо, на подъем, прочь от обрыва.

Я сделала единственное, что имело смысл: сгребла Эдмунда с сиденья вниз, на пол кареты, спиной к передней стенке, и накрыла собой, упершись ногой в противоположную лавку. Мальчик не закричал — он вцепился в мой редингот обеими руками и смотрел на меня снизу огромными глазами, в которых уже готов был закипеть ужас.

— Все хорошо. Лошади просто торопятся домой. Держись за меня и считай за мной. Один, два…

— О… один, — выдохнул Эдмунд, сжимая пальцы изо всех сил. — Два… три…

Карету швырнуло, ударило колесом о что-то твердое; треснуло дерево, меня приложило плечом о стенку так, что искры пошли из глаз. За окном проскочили тени верховых — Норт и Дик уже прижали лошадей к упряжке, помогая кучеру срезать угол. Канава из окна ушла назад. Голос на козлах уже не кричал, а говорил — низко, на одной ноте, как говорят с лошадьми, когда те начинают слушать, — и рваный грохот понемногу собирался обратно в ритм: реже, реже, тяжелый сбивчивый галоп, затем рысь…

— … шесть… семь…

Карета встала. Тишина навалилась такая, что я услышала все разом: хриплое дыхание лошадей, скрип осевшего кузова, жаворонка высоко над полем и голос Эдмунда, который продолжал считать мне в грудь:

— … шесть… двадцать семь…

— Ну вот и все, — я разжала руки, которыми все еще прижимала его к себе и ободряюще улыбнулась. — Вы досчитали…

Дверца распахнулась. Норт — соскочивший с коня, без шляпы, с серым лицом и ссадиной на скуле — оглядел нас одним быстрым взглядом, от которого ничего не укрылось: целы.

— Миледи. Мастер Эдмунд. — Голос у него сорвался. — Живы… Старик на козлах едва удержал, если бы не прижали с боков…

— Спасибо, Норт, — ответила я, выбираясь наружу на дрожащих ногах и принимая Эдмунда. Мальчик тут же схватил меня за руку и больше ее не выпускал. — Что произошло?

— Не знаю, миледи… но лошади так себя не ведут без причины. — ответил Норт, подходя к упряжки вместе с кучером. Левая лошадь — рослая гнедая, ходившая в паре шестой год, — вся была в пене и крупно дрожала. Норт огладил ее, что-то шепнул, повел ладонью по крупу и замер.

— Вот, миледи. Взгляните сами.

На лоснящейся от пота коже, у самого бедра, наливался темный подтек — свежая ссадина с рассеченной посередине кожей.

— На повороте она разом мотнула головой и рванула, будто ее ожгло, — проворчал кучер, вытирая пот со лба. — Я еще подумал: слепень, да откуда в марте слепни. А это вот что. Бросили чем-то, миледи. Камнем из пращи — с руки так не достать, мы шли посередине дороги.

Норт медленно обошел экипаж, ощупывая ремни, вальки и каждое кольцо, — поправил съехавшую шлею, осмотрел треснувшую боковину кузова и вынес решение: ехать можно, шагом, до дома дотянем. Подручная лошадь была цела — только косила глазом и прядала ушами, не веря наступившей тишине. Эдмунд, не выпуская моей руки, потянулся другой ладошкой к ее морде; лошадь шумно обнюхала его пальцы, и мальчик в первый раз с самого поворота вздохнул полной грудью.

— А где Дик? — спросил он.

— Дик, мастер Эдмунд, поехал осмотреть рощу, — ответил Норт. — Едва увидел, что упряжка выровнялась и карете ничто не угрожает, — так и пошел галопом, вон туда, к орешнику. — Он глянул на меня поверх головы мальчика и прибавил совсем тихо, одними губами: — Кто бы там ни был, Дик его найдет.