Глава 25

Дика мы прождали, пожалуй, около четверти часа, хотя по моим ощущениям прошла целая вечность. Кучер успел собрать разбросанное по полу: корзину, яблоки, укатившийся под лавку бриг, а Норт ещё раз обошёл упряжку и остался возле лошадей. Он гладил гнедую по морде и тихо шептал ей что-то не то успокаивая, не то извиняясь за весь человеческий род.

Эдмунд, всё так же крепко держась за мою руку, изо всех сил старался не смотреть в сторону рощи, но взгляд его всё равно то и дело возвращался к деревьям.

— А если там разбойники? — спросил он наконец шепотом. — Как в книгах?

— В книгах разбойники нападают на почтовые кареты с золотом, сэр. А в нашей карете только холодная телятина да пряники. — Мой голос звучал ровно, и эта спокойная уверенность подействовала на мальчика лучше любых долгих заверений. — Дик просто поехал проверить, что напугало лошадей. Он сейчас вернётся.

— А если…

— Он вернётся, сэр.

Когда между стволами, наконец, мелькнуло движение, мы заметили его одновременно.

Дик возвращался шагом, не торопясь. В седле перед ним, прижатый сильной рукой поперёк живота, сидел ребёнок.

Это был мальчишка лет семи — в куцых шерстяных штанах и драной суконной жилетке поверх холщовой рубахи, перехваченной бечёвкой. Он не вырывался. Сидел перед Диком, втянув голову в плечи, и смотрел исподлобья, ожидая худшего.

Остановив коня у кареты, Дик спешился и опустил мальчишку на землю, не выпуская, впрочем, ворота его рубашки.

— Вот, миледи. — В голосе Дика слышалась виноватая досада. — Больше в роще никого. Есть следы от мужских сапог, уходят к почтовому тракту. Там его, верно, ждал конь: отпечатки глубокие, но уже не свежие. А этот сидел на дубу у самой опушки. Я бы не заметил, да ветка треснула. — Он встряхнул мальчишку за плечи — без злобы, просто проверяя улов. — Только толку с него, миледи, будет немного.

Мальчишка молчал, уткнув взгляд в землю.

— А это нашлось при нём. — Дик вытащил из-за пазухи и подал мне ремённую пращу — самодельную, из двух кожаных шнуров и потемневшего от пота ложа. Самая обычная вещь, какая найдётся у каждого второго пастушонка в нашей округе. — И вот ещё.

На его широкой ладони лежала монета. Шестипенсовик. Совершенно новый, ещё не потертый в обращениях.

Я посмотрела на блестящую монету, затем на мальчишку. Ребёнок, у которого бечёвка вместо пояса и руки в ссадинах и грязи, не подбирает такие деньги на дороге.

— Говори, — сказал Дик и слегка подтолкнул его в спину. — Её милость спрашивает.

Её милость ещё ни о чём не спрашивала, но перечить Дику мальчишка не решился. Он шмыгнул носом, метнул на меня быстрый, испытывающий взгляд из-под спутанных волос — так смотрят дети, привыкшие к побоям куда больше, чем к разговорам, — и выговорил, снова уставившись в землю:

— Дядька дал шесть пенсов. Чтобы я камнем в лошадь запустил. Не в вас, — прибавил он поспешно и, кажется, вполне искренне. — Только в лошадь. Сказал, когда гнедая поравняется со старой ивой, бей в круп. Сказал, проказа такая. Мол, миледи — ведьма, ей ничего не сделается, а лошадь лишь почешется.

— Ведьма? — повторила я.

— Ну да. — Мальчишка снова шмыгнул носом. — Вы же мертвую воду в канале оживлять взялись. У нас в деревне все так говорят.

— Что за дядька? Как он выглядел?

Мальчишка наморщил лоб с видимым усердием:

— Обыкновенный. Не старый и не молодой. Не толстый. Сюртук на нём был тёмный, шляпа. Борода… нет, бороды не было. — Он ненадолго задумался и добавил единственное, в чём казался уверен твердо: — Не из наших он. Я всех знаю — и наших, и мельничных, и тех, что за рекой живут. Всех в лицо помню, а этого сроду не видал. И говорил он не по-нашему. Слова-то наши, да ломал их не по-здешнему. У нас так не говорят.

Не старый, не молодой, не толстый, без бороды, в тёмном сюртуке. Под такое описание подходила едва ли не половина мужчин во всей Англии. Человек, дававший инструкции мальчишке, явно знал, что именно запоминают дети и о чём они не смогут рассказать при всём желании. Ни лица, ни коня, ни имени. Шестипенсовик, старая ива и слово «ведьма» — вот и весь след.

— Где ты живёшь? — спросила я.

Мальчишка вскинулся, и впервые за весь разговор в его глазах появился застарелый страх.

— А что же… — Голос у него сел. — Жаловаться дядьке моему будете, да?

Он сказал это так, что стало ясно: из всех бед этого дня — погоня, чужой всадник, пойманная рука, её милость в графской карете — самой страшной ему представлялась именно эта.

— Показывай дорогу, — сказала я и повернулась к Норту: — Мальчика в карету.

Двор его дядьки ютился на краю деревни, возле самого пастбища: покосившийся дом под старой соломой, хлев, куча навоза у дверей и тощая собака на цепи, которая облаяла нас без всякого усердия, лишь по обязанности. Хозяин вышел на стук копыт — плотный фермер лет сорока, в кожаном жилете поверх суконной рубахи, с лицом, на котором подозрительность боролась с подобострастием и обе побеждали попеременно. Увидев карету с гербом, он сдёрнул шляпу; увидав мальчишку, спускавшегося с подножки под рукой Норта, — побагровел.

— Ах ты… — Он шагнул вперёд, и рука его поднялась раньше всякой мысли, привычно, как поднимают кнут. — Что натворил, паршивец⁈ Простите, ваша милость, простите великодушно — что он натворил-то⁈ Я ведь говорил, я ведь чуял!..

Мальчишка привычно втянул голову в плечи. Он даже не попытался закрыться или отступить — только замер, уткнувшись взглядом в землю, и вздрагивал при каждом взмахе дядькиной руки, даже когда та указывала в сторону.

— Ничего он не натворил такого, за что отвечал бы перед вами, — сказала я, и фермер осёкся на полуслове. — Я желаю знать, кто он вам.

— Племянник, ваша милость. Сестры покойной сын. — Мужик замял шляпу в кулаке, и слова из него посыпались скороговоркой, заученной, видно, на случай любых расспросов: — Сестра моя прошлым летом померла, в самую жатву, а муж её и того раньше — от горячки, третий год пошёл. Ну я и взял сироту, по доброте душевной взял, ваша милость, кто же ещё возьмёт. А управы на него никакой: со двора бегает, при овцах засыпает, на днях вот кувшин расколотил. Один убыток от него да лишний рот. Свои-то вон — утешение для родителей, а этот… — он махнул рукой в сторону мальчишки, и тот снова вздрогнул, — этот весь в отца, бродяжья кровь.

Я слушала, смотрела на вздрагивающего при каждом движении ребёнка, на его куртку с чужого плеча, на бечёвку вместо пояса, на сбитые, давно малые ему башмаки — рядом с добротными кожаными сапогами дядьки, — и приняла решение.

— Мне в замке нужен мальчик в услужение, — сказала я. — Расторопный, глазастый и привычный к работе. Я заберу вашего племянника.

Дядька замер с открытым ртом. По его лицу, как тени по воде, прошли одно за другим изумление, недоверие и — быстрее всего прочего — расчёт.

— В замок… — выдохнул он. И вдруг просиял: — Ваша милость! Так это… зачем же этого-то? Этот ведь непутёвый, говорю же — бродяжья кровь! У меня свои двое, вот уж парни — крепкие, справные! Джон! Питер! А ну сюда, живо!

Из дома, толкаясь в дверях, выскочили двое — лет девяти и одиннадцати, оба в добротных куртках, чулках и башмаках, упитанные, румяные, со следами обеда на щеках. Их выстроили передо мной, как жеребят на ярмарке; старший поклонился с намуштрованной ловкостью, младший уставился на карету.

— Вот, взгляните, ваша милость! Старший грамоте обучен, отец Дуглас хвалит! Крепкие, послушные, к любой работе приучены…

Служба в господском доме — я это прекрасно понимала — была для такой семьи редкой удачей, счастливым билетом: сытость, содержание, верное будущее. И своих сыновей он подсовывал под эту удачу с той же простодушной жадностью, с какой отталкивал от неё чужого.

— Нет, — сказала я. — Мне нужен этот.

— Да на что же он вам сдался⁈ — вырвалось у фермера от чистого сердца.

— Это мое решение. — Я повернулась к мальчишке, который стоял между нами, затаившись, и, кажется, не дышал с той минуты, как прозвучало слово «заберу». — Собери свои вещи.

— Да какие у него вещи, — буркнул мужчина, уже смирившийся и злой от упущенной выгоды. — Что на нём, то и его.

Что на нём. Куртка с чужого плеча, бечёвка да сбитые башмаки. Я кивнула Норту, чтобы вёл мальчика к карете, и уже поворачивалась, когда родственник мальчишки, поколебавшись, догнал меня заискивающим шёпотом:

— Ваша милость… а за содержание-то? Год ведь кормил, поил, обувал…

Обувал. Я посмотрела на его сапоги, потом на ноги ребёнка у подножки кареты — он проследил мой взгляд и умолк сам, прежде чем я успела ответить.

— Норт. Дай ему шиллинг.

Шиллинг лёг в широкую ладонь, и пальцы закрылись мгновенно, как капкан. За шесть пенсов этого ребёнка наняли на дурное дело; шиллинг оказался достаточной ценой, чтобы дядька без сожаления расстался с племянником, и, судя по довольной физиономии, искренне считал, что я переплатила.

В карете мальчишка забился в дальний угол и сидел там, подобрав под себя грязные ноги, — старался занять как можно меньше места, словно надеялся, что о нём забудут. Эдмунд разглядывал его во все глаза с прямотой, простительной пятилетнему; потом, что-то для себя решив, полез в корзину, добыл оттуда хлеб, свёрток с телятиной и молча, деловито принялся сооружать на салфетке нечто вроде обеда. Соорудив, подвинул через сиденье:

— Ешь. Это можно.

Мальчишка стрельнул глазами на меня, на Эдмунда, снова на меня — я ободряюще улыбнулась Эдмунду, и этого, по-видимому, оказалось довольно для обоих. Хлеб с телятиной исчезали с такой скоростью, что стало ясно: ел он сегодня давно, а досыта может быть ни разу. Половину, впрочем, он, воровато оглянувшись, попытался спрятать за пазуху — про запас, по науке своей прежней жизни, — и Эдмунд, открывший было рот, закрыл его под моим взглядом.

— Как тебя зовут? — спросила я, когда с видимой частью обеда было покончено.

Мальчишка сглотнул.

— Билли, — сказал он. И, помолчав, добавил, будто предъявляя единственное своё имущество: — Уильям. Матушка Уильямом звала.

— Хорошо, Уильям. — Я кивнула. — В моём доме никто не поднимет на тебя руку. Работать будешь, но бить тебя не станут.

Он не поверил — я видела, к таким словам в его мире относились с недоверием, — но послушно кивнул: соглашаться со взрослыми всегда было безопаснее всего.

Дома я сразу передала мальчика Фентону. Дворецкий выслушал распоряжения: накормить, отмыть в теплой воде, переодеть и определить на службу к Дику и Норту — без единой эмоции на лице, будто ему каждый день привозили оборвышей с дороги. Лишь выдержав безупречную паузу, он уточняющим тоном спросил:

— Осмелюсь спросить, миледи: мальчика вносить в книгу слуг как постоянную прислугу… или как временно состоящего при доме?

— Как постоянную, Фентон.

— Слушаюсь, миледи. В таком случае я распоряжусь поставить его на полное содержание и выдать рабочее платье.

Проводив взглядом удалявшегося дворецкого и с опаской озиравшегося Уильяма, я поспешила к Берит.

И успела как раз вовремя: Эдмунд, переполненный впечатлениями, уже восседал на краю её постели и как раз набирал в грудь воздуха для великого рассказа. Я мягко перехватила инициативу и изложила собственную версию событий: лошадь испугалась на повороте, кучер выправил упряжку, а всё происшествие обошлось одним ушибленным яблоком да пролитым молоком; по дороге же мы решили взять в дом деревенского мальчишку — Эдмунду не помешает компаньон.

Эдмунд слушал эту историю, слегка приоткрыв рот, и при упоминании яблока посмотрел на меня с невольным почтением. Берит переводила взгляд с меня на сына. Тревога скользнула по её лицу — она была женщиной проницательной и умела слушать между строк, — но расспросов учинять не стала.

— Компаньон — это хорошо, — сказала она и лишь погладила сына по волосам. — Только не задирай перед ним нос, Эдмунд. Это некрасиво.

Убедившись, что Берит от моих новостей не стало хуже, я решила подняться к себе. Предстоял долгий и непростой разговор с графом, и перед ним стоило привести себя в порядок — сменить дорожное платье, сырое по подолу и перемазанное пылью после того, как меня бросило на пол кареты.

В моих покоях Джейн уже ждала меня с чистым полотенцем и кувшином горячей воды. Не успела я переступить порог, как она принялась с заговорщицким видом расстёгивать мелкие пуговицы на моем платье, пересказывая свежие новости с кухни: кухарка откармливает приведённого мальчишку, причитая и ругая деревенских родичей, заморивших ребёнка голодом.

Я слушала её вполуха, пока Джейн аккуратно опускала ткань с моих плеч — и вдруг сбилась на полуслове и ахнула. Плечо, пришедшееся на деревянную стенку экипажа, зацвело над ключицей темно-лиловым синяком.

— Миледи!.. Нужно позвать мистера Морриса, принести примочку, нужно…

— Нужно молчать, Джейн. — Я осторожно повела плечом: кость была цела, хоть сустав и отзывался тупой болью. — Под тканью ничего не видно, а остальное заживёт. Достань платье с высоким воротником. И запомни: я не удержалась на сиденье. Оступилась, Джейн. Именно это ты расскажешь на кухне, в людской и каждому, кто станет расспрашивать.

Джейн смерила меня долгим взглядом — она знала меня слишком хорошо, чтобы поверить в эту историю, — но спорить не стала. Молча присев у сундука, она достала нужный наряд. О том же, что она обо всём этом думала, куда красноречивее слов говорило то, с каким яростным усердием она застёгивала крючки.

Поправив высокое шитьё воротника и бросив беглый взгляд в зеркало, я вышла из покоев и направлялась в кабинет.

Артур ждал меня у окна. По его выправке и тяжелому взгляду я поняла, что Фентон уже успел доложить обо всём. Я изложила случившееся без приукрашиваний: поворот у старой ивы, испуг лошадей, канава, ссадина на крупе у коренной, шестипенсовик в кулаке у мальчишки, слова про «ведьму» и суконный сюртук человека, чьего лица никто не разглядел.

— Дальше, — только лишь это произнёс граф.

— Дальше — мои соображения, Артур, и они вам едва ли понравятся. Я езжу этой дорогой почти каждый день и в одно и то же время. Изучить мой маршрут — дело недели. Засаду у ивы могли готовить заранее. Если метили в меня, то благодарить следует лорда Ярмута или графиню Уэстморленд: я отказала им при всём свете, а подобные люди не прощают публичных обид. Но есть и иной расклад. — Я сделала паузу. — О том, что со мной поедет Эдмунд, ещё утром не знали даже мы с вами. Решение приняли за час до выезда, и знать о нём могли только под этой крышей. Если удар готовили под эту поездку, Артур, то метили не в меня. Перевёрнутая карета для взрослого — синяки и ушибы. Для маленького ребёнка… И тогда искать заказчика стоит ближе, скорее всего, в лице вашего кузена Уолтера. А заодно выяснять, кто отсюда докладывает ему о каждом нашем шаге.

Граф выслушал меня до конца. Затем развернулся и пошёл к окну — я знала эту его привычку уходить в тень, когда нельзя показывать лица, — но на полпути замер и с силой вогнал трость в ковёр.

— Уолтер. — Имя он произнёс с ледяной брезгливостью. — Много лет я знаю этого человека, Катрин. Он скверно держится в седле, жульничает в вист по мелочи и прячется от портных. Я считал его ничтожеством, но ничтожеством неопасным — из тех, что годами судятся из-за пустяков да перезакладывают векселя у кредиторов. А выходит… — Он перевёл дыхание. — Выходит, пока его иск вязнет у Финча, он считает быстрее нас: бумаги Эдмунда плывут из Филадельфии, и если мальчик доживёт до их прибытия — Уолтер разорён. Перевёрнутая карета решила бы его дело вернее любого судьи. В моём доме… — Голос его упал до опасного полушёпота. — Под моей крышей сидит предатель, наводящий наёмников на ребёнка. Фентон соберёт мне всех слуг. Сегодня же. Я лично переговорю с каждым и по глазам…

— Артур.

— … Катрин, меня не обманет ни один…

— Артур. — Я произнесла это спокойно, и лишь поэтому он умолк. — Если вы устроите допрос прислуге — доносчик к утру поймёт, что его раскрыли. Он либо затаится так, что мы не найдем его, либо пойдёт на отчаянный шаг. А за чужую отчаянность мы заплатим жизнями. Пусть считает, что мы приняли всё за случайность: испуганная лошадь, деревенские озорники. Дик и Норт присмотрят за людьми, проверят, кто часто отлучается в деревню, кто получает письма, у кого завелись лишние деньги. Доносчика всегда выдаёт не выражение лица, Артур, а его расходы. Дайте нам месяц.

Граф стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Ярость остывала в нём медленно, но верх брала привычка: он был прежде всего офицером, а офицер знает, что значит не спугнуть противника раньше времени.

— Месяц, — выговорил он наконец. — Хорошо. Месяц ваш. Но если ваша разведка никого не найдёт — я произведу смотр по-своему. — Он опустился в кресло и спросил уже со сдержанным любопытством: — А мальчишку-то зачем привели? Стрелка этого.

Стрелка я видела четвертью часа ранее по пути в кабинет. Отмытый, коротко остриженный, в чистой рубахе с чужого плеча, Уильям сидел на кухне над второй миской похлёбки. Напротив, скрестив руки, восседал Дик и строго следил, чтобы тот ел, а не прятал еду. При моём появлении мальчишка вскочил так, что едва не опрокинул скамью, а Дик лишь заметил с сухим одобрением: «Ест за двоих, миледи. Справный малый».

— Затем, что стрелок из него, как из горсти гальки пушечное ядро: чем зарядили, тем и выстрелил. Затем, что он единственный видел лицо нанимателя. Пусть лучше эти глаза будут у нас на виду, чем в деревне, где до него легко дотянуться. И затем, — я улыбнулась, — что парень смышлён не по годам: в округе знает каждого, чужака определил с первого слова. А Эдмунду нужен приятель. Ровесник, с которым можно бегать и состязаться. В учении тоже: ничто так не подстёгивает молодого джентльмена за буквами, как приятель, читающий быстрее него.

— Состязание… — хмыкнул граф, и напряжение окончательно оставило его. — Породистый азарт. Что ж, в моём полку однажды сын капрала обошёл в стрельбе троих лейтенантов — те потом месяц со стрельбища не вылезали. Метод проверенный. — Он поднялся. — Идёмте ужинать, мой фельдмаршал.

Мы покинули кабинет и направились через холл в малую столовую, но по дороге нас перехватила Шарлотта. По тому, как она держала спину и какое письмо лежало перед ней на подносе, я сразу поняла: новости деловые и скверные.

— Прошу простить, миледи, милорд. Дело не терпит до утра. — Она подала мне лист. — Кирпич, миледи. Вся партия к пуску баржи. Поставщик уведомляет, что доставить её не сможет: при обжиге якобы побилось слишком много сырья, а заново изготовить к сроку он не успеет. Приносит извинения и возвращает задаток.

Я пробежала письмо глазами. Составлено оно было безупречно — сухо, учтиво и абсолютно непроницаемо: брак при обжиге, форс-мажор, глубочайшие сожаления. Поставщик, ещё месяц назад заискивавший ради этого заказа, теперь возвращал деньги с поспешностью, с какой избавляются от вещей из чумного барака.

Побилось. Именно та партия, без которой встанут строительные печи, и аккурат к той неделе, когда канал будет готов к сдаче.

Я подняла глаза. Граф смотрел на меня поверх бумаги с холодным узнаванием — так смотрят на почерк старого врага.

— Полагаю, графиня, — произнёс он неторопливо, — ваш отказ в известном обществе пришёлся кое-кому не по вкусу. Паровые машины, кирпичи… — Он слегка наклонил голову и повернул трость в руках. — Что ж. Думаю, к тем бумагам, что уже отправлены вашему знакомому, стоит приложить ещё кое-что. Пара старых соглашений, которые я приберегал до случая. Я тоже умею придерживать козыри.

Он выпрямился во весь рост, и его голос разнёсся по дому:

— Фентон! Распорядитесь насчёт завтрашнего выезда. Дорожную карету, вещи на неделю и предупредите моего камердинера.

В дверях бесшумно появился дворецкий, и даже на его невозмутимом лице отразилось изумление:

— Милорд… осмелюсь уточнить — куда прикажете готовить экипаж?

— В Лондон, Фентон.