Глава 26

Карету подали к восьми, однако Хавершем-холл поднялся задолго до рассвета.

Питерс укладывал дорожный сундук с таким рвением, будто снаряжал господина не в Лондон, а по меньшей мере в Вест-Индию: три суконных сюртука, теплый дорожный редингот, четыре смены батистового белья, полированная шкатулка из красного дерева с золингеновскими бритвами, барсучьим помазком и притирками, сафьяновый футляр с очками и фланелевый пояс от подагры и сырости, при виде которого граф пришел в негодование.

— Убери, — велел он, поведя тростью. — Я не намерен въезжать в столицу обмотанным во фланель, точно окорок.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — невозмутимо отозвался Питерс и уложил пояс на самое дно, под сорочки.

Завтракали мы вдвоем, в малой столовой, при свечах: рассвет еще только серел за стеклами, а на серебряной бульотке закипала вода. Артур пил свой крепкий, почти черный чай, с тремя ложками сахара, и был на удивление молчалив, что у него всегда означало не дурное расположение духа, а работу мысли.

Кожаный портфель, туго набитый, с потемневшим гербовым замком, лежал рядом с его серебряным прибором. Он не выпускал его из виду со вчерашнего вечера.

— Артур, — не выдержала я, наконец, разливая чай из фарфорового чайника. — Что вы везете?

— Бумаги, Катрин.

— Это я слышала вчера.

— И услышите сегодня. — Он отставил чашку и постучал пальцем по кожаному боку портфеля. — Два старых соглашения, о которых я не вспоминал двадцать лет и не имел ни малейшего желания вспоминать. Одно я передам вашему мистеру Финчу, второе… не ему. Прочее расскажу, когда вернусь.

— Почему не сейчас?

— Потому что вам незачем знать мои давние прегрешения.

Спорить было бесполезно. Я только придвинула к нему блюдо с холодной ветчиной и запеченным паштетом, и он, поворчав для порядка, отдал им должное.

Потом настал черед наставлений, которые он именовал распоряжениями и отдавал в том порядке, в каком они его тревожили.

— Эдмунда без меня на псарню не пускать одного. Собака хороша, но мать ее приучилась рычать на чужих, а мальчишка обязательно полезет. Пусть ходит с Томом… Мистеру Радду скажите: если он вздумает в мое отсутствие разобрать несущую стену, я по возвращении разберу его самого… Миссис Бакстон дайте волю в отношении пирогов, но не в отношении соусов, иначе она зайдет слишком далеко… И, Катрин, — он поднялся, опираясь на набалдашник трости, — будьте осторожны.

— Непременно, Артур.

— Полагаю, ячменный отвар вы для меня собрали? — Он направился было к дверям, но остановился.

— Собрали. Фентон уложил в дорожную корзину, Питерс станет заваривать на почтовых станциях. И… Артур, вас будет сопровождать Норт. Так мне будет спокойнее.

— Я так и знал, — с мрачным удовлетворением заключил граф. — Женился на фельдмаршале, а он выставил мне конвой до самого Лондона.

Покачав головой, я пошла следом за ним, и разговор плавно перетек в холл, где уже все было готово к отъезду, а слуги выстроились для проводов.

У дверей застыл Фентон со связкой ключей у пояса, чинно поджидала миссис Гербакл в крахмальном чепце, суетилась Джейн с теплым шарфом в руках, рядом стоял Эдмунд в наспех застегнутом суконном сюртучке, а чуть поодаль — сонная Шарлотта с аккуратной пачкой писем, перевязанных шнуром и скрепленных сургучом. Их следовало передать в Сити.

Артур принял бумаги, небрежно опустив их в карман дорожного редингота, коротко кивнул прислуге, потрепал внука по макушке — словно отряхивал с него пыль, — и вышел на крыльцо.

Утро стояло сырое и стылое; над парком висел белесый норфолкский туман, мелкий гравий подъездного круга потемнел от ночного дождя. Лошади нетерпеливо переступали, оглашая тишину звоном упряжи и выдыхая густые клубы пара.

— Дом оставляю на вас, — сказал граф, застыв у припущенной дверцы экипажа. — Впрочем, он и без того ваш. Вы перестроили его изнутри с таким размахом, что я в собственном крыле чувствую себя гостем… Неделя, Катрин. Самое большее десять дней. Постарайтесь за этот срок не перевернуть графство.

— Постараюсь ограничиться приходом, милорд.

Он хмыкнул, поднялся по откидной подножке кареты без посторонней помощи, и Питерс с глухим стуком затворил дверцу. Вскоре колеса заскрипели по мокрому гравию, экипаж двинулся вниз по дубовой аллее и растворился в молочной мути прежде, чем достиг ворот.

Я подождала на крыльце, пока стук копыт окончательно не затих в тумане, и вернулась в холл. Прислуга уже расходилась по своим делам. И распорядившись на ходу, чтобы Фентон немедленно отыскал и прислал ко мне Дика, я поднялась в кабинет. Но едва успела придвинуть к себе бумаги за рабочим столом, как в дверь тихо постучали.

Вошел Дик, беззвучно притворил створку и остановился у порога — по своему обыкновению, ближе к тени стены, чем к середине комнаты.

— Дик, — начала я, не тратя времени. — Кто-то в этом доме, возможно, служит Уолтеру Хавершему. О том, что Эдмунд поедет со мной к шлюзу, знали только здесь и успели донести об этом.

— Я так и думал, миледи. Всех к допросу?

— Ни в коем случае. Ни допросов, ни обысков. Пусть все идет своим чередом. Я не желаю, чтобы предатель затаился или бросился делать глупости от страха. — Я встала, подошла к окну, разглядывая туманный парк. — Осторожно присмотрись к людям: узнай, кто отлучается в деревню чаще, чем требует служба. Кто получает письма и от кого, а также у кого завелось лишнее.

— Хм… верно, миледи. На здешнее жалованье новых башмаков чаще раза в полгода не купишь. И в трактире за свой счет кружку эля не берут.

— Месяц, Дик, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Больше нам его сиятельство не даст.

Едва за Диком закрылась дверь, я вернулась к привычной рутине и несколько часов проработала с Шарлоттой над счетами, письмами и расчетами.

Впрочем, перечисление цифр не могло заглушить тревожных мыслей о вчерашнем происшествии. Запереться в доме и ждать новостей из столицы я не намеревалась — страх едва ли способствовал устроению дел. К тому же поездка давала удобную возможность проверить мое предположение: искали ли нападавшие развязки со мной или же их целью был Эдмунд.

Поэтому сразу после обеда, не давая себе времени на сомнения, я отправилась на стройку.

Работы на канале двигались споро. Артель Кобба выбрала русло ниже среднего шлюза чище, чем я смела рассчитывать: черная жижа лежала по откосам ровными валами, дно шло гладко, и шест уходил на добрых пять футов там, где еще осенью упирался в наносы. Фашины надежно держали берег. Плотники перебирали нижние затворы, и над влажным воздухом разносился размеренный стук деревянных молотов.

— Стенки камеры одевать нужно, миледи, — проговорил Кобб, черенком лопаты тыча в сырой откос. — И под котлы на складе основания класть. Камень тут не годится, кирпич нужен, да не какой-нибудь, а добрый, звонкий. Плотники свое к маю кончат, а дальше что? Встанем и будем сидеть, глядеть, как прибывает вода.

— С кирпичом задержка вышла, Кобб. Поставщик отписался, что партия побилась и к нашему сроку они новую обжечь не успеют.

— Оно, конечно, дело известное, — согласился он, и, помолчав, прибавил: — А что ж вы, миледи, у Маршей не закажете?

— У каких Маршей?

— Хоуэндских. Миль восемь отсюда, по старой дороге, за буковой рощей. Они там кирпич жгут — дед жег, отец жег, теперь старик со своими сыновьями. Понемногу жгут, для себя да для округи: кому амбар поставить, кому трубу переложить, кому стенку подпорную. Больших заказов не берут. — Кобб задумчиво пожевал губами. — Я слыхал, у них прошлогодний обжиг непроданный лежит. Год-то был скудный, фермеры не строились. Может, и сгодится вам.

Я подняла взгляд на низкое, налившееся свинцом серое небо и прикинула, сколько часов остается до темноты. До Хоу-Энда было миль восемь — часа два пути по такой дороге, если не медлить.

— Поедем сейчас, — сказала я кучеру и благодарно улыбнувшись Коббу, добавила. — Надеюсь, завтра я приеду с добрыми вестями.

Вскоре карета развернулась на узкой насыпи и, покатилась прочь от шлюза.

Дорога шла по краю холмов, огибала старую буковую рощу и быстро терялась в сырых низинах. Колеса глубоко вязли в глинистых колеях, лошади фыркали и с трудом вытягивали экипаж на подъемах. День угасал, над полями поднимался холодный туман, когда дорога, наконец, сделала последний поворот и привела нас к Хоу-Энду.

Он лежал в неглубокой ложбине, у самого края глиняного карьера — рыжей вымоины с отвесными боками, в которых слоями читалась вся здешняя земля: дерн, суглинок и ниже плотная глина. У карьера, под навесами, тянулись длинные сушила — соломенные крыши на столбах, а под ними, ряд за рядом, на стеллажах стояли на ребре сырые кирпичи. Поодаль дымил кламп: сложенный из самого же кирпича костер в человеческий рост, обмазанный глиной, с продухами понизу, из которых сочился сизый дым.

Работа шла в дальнем углу двора. Шлепок, что я слышала с дороги: молодой парень с силой вбивал ком глины в деревянную форму, обмахивал излишек скребком и опрокидывал готовый кирпич на доску, а мальчишка лет десяти уносил доску под навес.

Едва карета остановилась у двора, мерный гул работы тотчас смолк. Женщина с ребенком на руках мгновенно исчезла в дверях дома. А пока Дик помогал мне выбраться из экипажа, от клампа, вытирая ладони о кожаный фартук, навстречу нам уже шагал старик.

— Марш, — представился он, сдернув шапку и оглядев мою карету. — Ваша милость.

— Графиня Хавершем. Мне сказали, у вас лежит прошлогодний обжиг.

— Лежит. — Он помолчал, соображая. — Только вы, ваша милость, простите старика… у нас ведь товар грубый. Если вам для беседки в парке или для оранжереи какой, так вам нужно в Норидж, там жгут гладкий, лицевой…

— Мне не для беседки. Покажите штабель.

Штабель стоял за сушилами, укрытый соломой и старым парусом. Марш стянул край, и я увидела кирпич рядами, до плеча высотой, тускло-красный, шершавый.

Я стянула перчатку и взяла верхний. Он был тяжелый и холодный, с плотными боками. Я взяла второй и ударила один о другой — звук вышел сухой и высокий, будто щелкнули по фарфору.

— Этот хорош, — сказала я и отложила его в сторону. — А вот это что?

Из соседнего ряда я вытянула другой — темный, оплывший по углам, с черной стекловидной коркой на одном боку.

— Так это из середины клампа, — Марш насупился. — Там жар лютый, ваша милость. Оно всегда так: середина перекаляется, а с краю недожог идет.

— Знаю. Такой в кладку не годится: раствор его не возьмет, он гладкий, как стекло. Их надо на подсыпку под дорогу. — Я взяла третий, из крайнего ряда: розоватый, легкий, и когда потерла его большим пальцем, край осыпался красной пылью. — А этот недожжен, потянет в себя воду, а зимой его разорвет морозом…

— А вы, ваша милость, — выговорил наконец Марш совершенно другим голосом, — никак кирпич прежде пробовали?

— Я сушу мясо для флота его величества, мистер Марш, а прежде мне случалось иметь дело с солодовней… — Я отряхнула ладони. — Сколько у вас в штабеле?

— Тысяч сорок наберется. Если с разбором… так тысяч тридцать доброго.

Тридцать тысяч. Мне требовалось не менее двухсот тысяч.

— Беру всю первую партию, — сказала я. — По цене, о которой мы сейчас договоримся. И сверх того, беру у вас весь летний обжиг — все, что вы сумеете сделать до сентября.

Старик Марш в изумлении разинул рот, судорожно глотнул воздух и, круто обернувшись, зазывающе гаркнул в сторону навесов:

— Сэм! Сэм, иди сюда! И доску неси, доску!

Сэм оказался старшим сыном — тем самым, что вбивал глину в форму, — и, как выяснилось, единственным в семье, кто уверенно писал и считал. Он принес аспидную доску, и следующий час мы провели во дворе, у самого штабеля, считая.

Считать было что. Кламп у Маршей вмещал сорок пять тысяч в одну закладку; на обжиг уходило три недели, но прежде глину нужно было накопать, дать ей вылежаться, размочить, промять, отформовать и высушить под навесом две недели, а в дождь и все три. Работали втроем, считая мальчишку.

— Не успеем, ваша милость, — угрюмо сказал Сэм, отложив грифель. — В три пары рук к сентябрю тысяч восемьдесят от силы. Если без отдыха и, если дожди не зарядят.

— А если в шесть пар рук?

Отец с сыном переглянулись.

— Нанять можно, — осторожно проговорил Марш. — Народ по весне ищет работу. Только им платить нужно да кормить, а денег у нас нет, ваша милость. Мы ведь как живем: обожгли, продали, на выручку глину копаем. И пошлина еще…

— Какая пошлина?

— Так на кирпич же! — Он даже руками развел, изумившись моему невежеству. — Пять шиллингов с тысячи, ваша милость, короне за то, что мы землю жжем. Прежде два с половиной было, а как война началась, так вдвое подняли. Оттого малые печи по всей округе и позакрывались: большому заводу оно ничего, а нам всякая тысяча в горле стоит.

— Я выдам вам задаток: на глину, на дрова, на наем людей и на пошлину вперед, треть общей суммы, — сказала я. — Вы нанимаете столько рук, сколько нужно, и жжете только для меня — ни одного кирпича на сторону до сентября.

— Ваша милость, — прерывающимся голосом выговорил Марш. — Мы столько кирпича… мы за всю жизнь столько разом не продавали. Отец не продавал, и дед не продавал.

— Полагаю, на этом наше сотрудничество не закончится, — ответила я, с трудом сдерживая улыбку. — Я планирую строить завод у канала, так что советую подбирать людей с расчетом на будущее.

— Это ж… — старик едва не поперхнулся, но вдруг помрачнел и добавил: — А везти-то как, ваша милость?

Мы обернулись все разом и посмотрели на дорогу. Она сползала от двора в ложбину и там превращалась в бурую кашу, в которой стояли две глубокие колеи с водой. Три мили такой дороги и это только до старого тракта, а дальше еще пять до основного шлюза.

— Телега у нас одна, — продолжал Марш. — И та по весне много не отвезет. Нагрузишь тысячу — ось хрустнет, а возить по пятьсот — мы до самой осени на дороге пропадать будем.

— Мистер Марш, сколько хозяйств в Хоу-Энде и в округе имеют подводы? — задумчиво протянула я, глядя на эти колеи. В апреле сев закончится, а уборка сена начнется не раньше июня. Месяцы между ними у каждого фермера стоят без дела и лошадь, и подвода, и работник. Время идет, люди проедают запасы, не принося себе ни пенни.

Старик наморщил лоб.

— Дворов двадцать… нет, пожалуй, больше, если считать хутор Темпла. У Уэйтов две подводы.

— Значит, будем возить малыми возами и многими подводами. По триста кирпичей на воз, не более, чтобы не ломать оси и не разбивать дорогу вконец. Плата за каждый доставленный воз, а не за день работы, — подчеркнула я. — И записывать каждую ходку в книгу. Управляющий его сиятельства приедет к вам на неделе и заключит договор с каждым хозяином отдельно.

— Ваша милость, да они за такую работу с радостью возьмутся, — выдохнул Марш, поглядывая на не менее потрясенного сына. — До сенокоса у всех одна забота — как дотянуть на прежних долгах.

— Вот и отлично. — Подытожила я, — И еще, мистер Марш. К августу, если все пойдет по плану, вода в канале поднимется, и от нижнего шлюза до самого склада баржа дойдет за один день. Тогда все, что вы обожжете после августа, мы отправим водой. Вашим подводам останется ходить только до шлюза. Три мили вместо восьми.

Задаток я отсчитала прямо во дворе, разложив монеты на дубовой крышке дорожного ларца, пока Сэм выводил размашистую подпись на расписке.

Обратно мы плелись в глубоких сумерках. Дорога, изрытая глубокими колеями, не позволяла пустить лошадей рысью, и экипаж то и дело заваливался набок. За окном в унылом оцепенении тянулись отмокшие весенние поля, облепленные грачами. Слегка покачиваясь на мягких подушках, я размышляла о том, что ближайшие пять месяцев мне предстоит гонять тяжелые телеги с кирпичом по этой распутице ради единственной цели — выстроить судоходный канал, который навсегда избавит округ от подобной мороки.

Вспомнился и тетфордский поставщик, вернувший аванс с пышными, чрезмерно изысканными извинениями. Сам того не ведая, этот делец сослужил мне бесценную службу. Его товар пришлось бы везти из дальних земель, и золото утекло бы в чужой карман. Мое же серебро к вечеру уже осядет в Хоу-Энде, к концу недели разойдется по двум десяткам крестьянских дворов, а к июню перекочует в кошели поденщиков, которых наймут Марши. Ничто так надежно не примиряет деревню с господскими затеями, как звонкая монета в собственном кармане.

Домой мы вернулись уже в начале девятого. Отпустив карету у парадного крыльца, я направилась в обход, через задний двор, желая размять затекшие ноги после трехчасовой пляски на ухабах.

Но услышав голоса за углом каретного сарая, я скользнула в тень под аркой и замерла, осторожно выглянув во двор.

Там собрались трое. У кирпичной стены стоял чурбак с установленным на нем сучковатым поленом. Шагах в пяти от него чернела линия, прочерченная каблуком прямо по сырой земле. Возле этой метки замер Том, а по бокам от него расположились Эдмунд и Уильям.

Тома я знала мало и до сегодняшнего дня видела его только при собаках. Псарь в Хавершем-холле, немолодой, с изуродованной кистью левой руки, он служил в пехоте под началом графа, вышел в отставку по увечью и с тех пор жил при поместье. Артур доверял ему безоговорочно и лишь его одного подпускал к внуку без оговорок.

— Не крути с плеча, — проговорил Том, поправляя стойку мальчика. — С плеча запустишь, и клинок улетит куда заблагорассудится. Ты его мягко отпускай. Понял, мастер Эдмунд? Не бросай, а высвобождай из пальцев.

— Да отпускаю я! — сердито буркнул Эдмунд.

Он размахнулся, но нож, описывая в воздухе нелепые восьмерки, ударился о чурбак деревянной рукоятью и отскочил в мокрую траву.

— Еще раз, — бросил Том.

— Я же говорю, отпустил!

— А я повторяю, заряжай снова, — Том подобрал оружие, обтер лезвие о рукав и подал мальчику рукоятью вперед. — И уйми злобу. Злой руки сталь не слушается.

Эдмунд метнул клинок снова, затем еще раз. Лишь с четвертой попытки лезвие чиркнуло по дереву вскользь.

— За черту не заступать, — напомнил о порядке Том, не повышая голоса. — Уильям, твой черед.

Уильям подхватил нож, на мгновение застыв перед поленом. Затем он качнулся вперед и отпустил нож. Лезвие вошло в сухую плоть дерева с коротким, сочным стуком всего в пальце от темного сучка.

— Хм, — протянул Том, едва заметно поведя бровью.

Эдмунд опешил и открыл рот. Уильям же даже не улыбнулся и не взглянул на Тома. Он смотрел себе под ноги, словно точный бросок мог обернуться неприятностями.

— Как это у тебя вышло? — требовательно спросил Эдмунд.

Уильям стрельнул глазами на Тома, затем перевел настороженный взгляд на молодого мастера. Выждав паузу и шагнув ближе, он протянул руку ладонью вверх, показывая хват.

— Вы держите вот этак, — вполголоса пояснил он, — а требуется вот так, за самый край. И про клинок забудьте, смотрите прямо на полено. До самого конца на полено глядите.

— Все время?

— Ага. Пока железо не засядет в дереве.

Эдмунд подхватил нож, неловко перехватил рукоять и, гипнотизируя взглядом древесину, сделал сильный выпад.

Нож вошел в дерево. Криво, у самого края чурбака, и тут же со звоном вывалился в грязь, но все-таки зацепился.

— Видел⁈ — не помня себя от восторга, воскликнул Эдмунд на весь двор. — Том, ты видел⁈

— Видел, видел, — отозвался Том, усмехнувшись в усы. — Обоим еще по три попытки, и довольно. Сумерки сгущаются, а в темноте железом не бросаются.

Будто почуяв чужое присутствие, Том вскинул голову и безошибочно нашел меня взглядом в тени арки. Мы переглянулись через засыпающий двор. Я едва заметно кивнула, на что он ответил таким же коротким движением головы и спокойно вернулся к обучению мальчишек.