Глава 27

Радда я застала в его чертежной. Судя по нагоревшим свечам и остывшей золе в жаровне, он спустился сюда задолго до рассвета. Инженер сидел над бумагой, прижатой по углам четырьмя обломками кирпича. Лист был густо покрыт линиями — настолько сложными, что разобраться в них мог только сам автор.

— Кирпич будет, — сказала я, опускаясь на свободный табурет. — Тридцать тысяч на следующей неделе, остальные к сентябрю.

— К сентябрю, — повторил он, не поднимая головы. — В таком случае стенки камеры мы облицуем в мае, а печи поставим в июле.

— Мистер Радд, оставьте на минуту ваш чертеж. У меня к вам разговор иного свойства.

Он отложил карандаш и повернулся ко мне, взъерошенный, с темным пятном на скуле.

— Слушаю вас, миледи.

— Завод в Сохо отложил нашу машину на год. А если через полгода они отсрочат заказ еще на один?

Радд помрачнел.

— Нам следует понимать, зачем им это, — проговорил он. — В письме они ссылаются на срочный заказ от Казначейства. Подобное случается, но если это лишь предлог… — Он почесал щеку, оставив на ней второе пятно. — Если это предлог, миледи, то вы можете трижды становиться к ним в очередь, и машины вы все равно не увидите.

— Вот и я о том же. Значит, не стоит ограничиваться Бирмингемом.

— А кем же?

— Об этом я и хочу вас спросить. Мистер Радд, неужели во всей Англии паровые машины строят только Болтон и Уатт?

— Вовсе нет, миледи. Строят многие. Другое дело, что все прочие действуют с известной осторожностью. — Поднявшись, он прошелся по комнате и заговорил, загибая пальцы: — В Салфорде есть Бейтман и Шеррат. Я бывал у них и видел их работы. Они исполняют заказы быстро, берут дешевле бирмингемцев и от клиентов носа не воротит. Правда, их отделка груба: то, что в Сохо доводят месяц, они завершают за неделю, и механизмы со временем начинают протекать.

— Кто еще?

— В Лидсе есть Мэттью Мюррей. — В голосе Радда проскользнуло уважение. — Вот это, миледи, редкий ум. Человек из простых мастеров, начинал подмастерьем, а ныне владеет собственным заведением. Поговаривают, его станки дают такую точность, что детали сходятся без малейшей подгонки. И он берется за что угодно, лишь бы было интересно. — Радд иронично улыбнулся. — В Сохо его, говорят, ненавидят. Настолько, что выкупили все земли вокруг его завода, лишь бы лишить его возможности расширяться.

— Почему вы прежде о нем не говорили?

— Откровенно говоря, миледи, из опасения, — ответил Радд, остановившись посреди комнаты. — На машину мистера Уатта выправлен патент. И он защищает свои права с беспощадной суровостью — я слышал об этом не раз. Стоит кому-то построить двигатель с отдельным конденсатором, как Уатт тут же преследует его судом и разоряет тяжбой. Мастера боятся его больше, чем банкротства. Иные оттого и строят по старинке, гораздо хуже, чем способны, лишь бы не навлечь на себя его гнев.

— Мистер Радд, — проговорила я неспешно. — А до какого года действителен его патент?

Радд изумленно приоткрыл рот, затем лишь развел руками:

— Этого я не знаю, миледи. Нам, мастеровым, не до юридических тонкостей. Патент кажется нам чем-то неизбежным, вроде погоды. Знаю только, что выправлен он давно, и мистер Уатт продлевал его через Парламент.

— Продлевал, — повторила я. — Стало быть, и у этого решения есть свой срок.

Я поднялась и подошла к окну. За стеклом разгорался блеклый утренний свет, парк утопал в тумане, и с ветвей вязов срывались тяжелые капли вчерашнего дождя.

— Сегодня же напишу Финчу, — сказала я. — Пусть поднимет в Патентном бюро все бумаги, касающиеся машин мистера Уатта: когда выправлен патент, на какой срок продлен и когда истекает.

— А если срок уже истек? — тихо спросил Радд за моей спиной.

— Тогда, мистер Радд, вся Англия который год трепещет перед призраком. И тогда мы немедленно отправляемся в Лидс.

Он ничего не ответил. Обернувшись, я увидела, что инженер уже снова склонился над столом, а его карандаш летал по бумаге с такой страстью, что крошился грифель.

Письма я написала тем же утром, сразу по возвращении к себе в кабинет.

Первое адресовалось Финчу: с поручением поднять в Патентном бюро все документы, касающиеся привилегий мистера Уатта, с исчерпывающими датами и сроками. В постскриптуме я деликатно напомнила ему о просьбе наведаться в Сохо и выяснить, какой именно предмет заказывал там мистер Вэнс.

Второе письмо — в Лидс — далось с ощутимым трудом. Я переписала его дважды, вымарывая любые подробности, способные выдать мое имя или положение: ни упоминания графа, ни Норфолка, ни возводимого канала. На бумаге осталась лишь просьба сообщить, в какой именно срок заведение мистера Мюррея берется исполнить приводную и подъемную машину средней мощности и в какую сумму обойдется подобная работа.

Я как раз прижимала печать к остывающему воску, когда в дверь постучали: трижды с оттяжкой. Этот стук я узнала прежде, чем повернулась дверная ручка.

Дик вошел, бесшумно притворил за собой створку и застыл у порога.

— Миледи. Есть кое-какие сведения.

Я отложила письмо и жестом указала ему на кресло. Он присел на самый край, сложив на коленях ладони.

— У нас на конюшне служит Джон Тарнер, — начал он вполголоса. — Молодой человек лет двадцати двух. Приняли его в ноябре, на место старого Хиггинса, когда того свалила болезнь. По воскресеньям парень отпрашивается к родным, а живут они в Уэст-Райтоне.

Название мне ничего не говорило, и я вопросительно вздернула бровь.

— Три мили от эссекской дороги, миледи, — пояснил Дик, — и всего в полутора милях от поместья мистера Уолтера Хавершема.

Я медленно опустила перо на подставку.

— Продолжай.

— Сестра его обретается там же. Прежде она мыла посуду на кухне, а пару месяцев назад ее внезапно перевели наверх, в горничные. Случай для их дома небывалый: из судомоек в горничные так быстро не поднимают, туда обычно принимают девиц со стороны, обученных грамоте. — Дик помедлил, задумчиво разглядывая что-то в окне. — А на прошлой неделе Тарнер имел неосторожность хвастать этим на кухне. Говорил, будто сестрица теперь состоит при госпоже, носит чепец и получает жалованье втрое против прежнего.

— И ты полагаешь…

— Я полагаю, миледи, что девушку повысили не за расторопность, а ради ее брата. — Он перевел взгляд на меня. — Хотя прямой улики у нас нет. Быть может, девица и впрямь оказалась способной, а хозяйка — редкой доброты женщиной. Подобные вещи случаются, хоть и чрезвычайно редко.

За окном с шумным клекотом перекликались грачи, разоряя прошлогодние гнезда. Я взвешивала услышанное, сознавая, как мало у нас доказательств и как легко принять случайное совпадение за выверенный умысел.

— Что ты намереваешься предпринять?

— Распоряжения уже сделал, миледи. Я отписал в Лондон своим людям, чтобы прислали троих. Народ неприметный, умеет посидеть у огня и послушать. Одного я пристрою на конюшню поденщиком, будто на весенние работы. Двое отдохнут в деревне. Пусть понаблюдают за Тарнером, за его воскресными отлучками и за тем, не передает ли он кому-либо писем. — Дик спокойно пожал плечами. — Недели через две мы будем знать наверняка.

— Хорошо. Но предупреди их: никаких допросов и угроз. Если Тарнер заподозрит слежку и известит об этом Уэст-Райтон, мы потеряем все преимущества.

— Они действуют тихо, миледи. Умели бы они шуметь — давно бы окончили дни на виселице.

Я не сдержала улыбки. Дик обладал редким даром подводить черту под разговором так, что любые расспросы становились излишними.

— Что пишут из столицы?

Запустив руку за пазуху, он извлек сложенный вчетверо лист, покрытый крупным, неровным почерком.

— Лорд Сандерс три дня назад отбыл во Францию.

Я вскинула на него изумленный взгляд.

— Генри?

— С одним лишь камердинером, без прочего выезда. Сборы были спешными, за сутки, и никому о своих намерениях он не распространялся. Моим людям не удалось выведать, какая крайность заставила его спешить. — Дик хмыкнул. — Хотя добрая половина Мэйфэра нынче пакует сундуки, но все дожидаются официального подписания мира, а его лордство ждать не стал.

Не стал ждать. Человек, у которого в Лондоне остались невеста, имения и неулаженные дела, сорвался в Париж до подписания договора, по раскисшим весенним дорогам…

— Что еще?

— Графиня Уэстморленд по-прежнему принимает свет и выезжает. На той неделе нанесла визиты леди Джерси и Кавендишам. Лорд Ярмут безвыездно коротает дни в клубах, играет много и, по слухам, на весьма крупные суммы. Словом, никаких перемен, миледи: оба ведут привычный образ жизни.

Никаких перемен. Форд получил мои письма несколько недель назад и с тех пор хранил полное молчание, пока лица, о которых в них шла речь, беспечно раскланивались в гостиных Мэйфэра. Я отгоняла от себя тревожную мысль о том, что доверила свое единственное оружие человеку, давшему делу ход под сукно.

— А в целом, миледи, в Лондоне сейчас обсуждают лишь одно, — продолжал Дик, сверяясь с запиской. — Предстоящий мир. В клубах держат пари, успеют ли подписать договор до Пасхи. Мои люди доносят, что на Бирже второй день царит суматоха: бумаги колеблются в цене, одни наживают состояния, другие разоряются и будто бы в Дувре все места на пакетботы разобраны на месяц вперед.

— Все слишком устали от войны…

— Еще вести от Мэри, — он подал мне второй листок, меньшего формата. — Двое рабочих из разделочного цеха слегли с лихорадкой. Доктор Моррис сейчас в наших краях, но мисс Мэри предпочла послать за его приятелем, доктором Смитом. Тот явился в тот же вечер и за неделю поставил обоих на ноги. Заплатила она ему из собственных средств.

— Из собственных?

— Именно так, миледи. Пишет, что не решилась внести эту сумму в расходы мануфактуры без вашего разрешения.

Я развернула письмо Мэри. Ровные строчки, старательный, еще немного ученический почерк, аккуратный столбик цифр внизу и приписка о том, что оба мастера вернулись к работе, а в цехе она велела топить усерднее.

— Напишу ей сегодня же. Впредь подобные издержки пусть относят на счет мануфактуры. — Я отложила бумагу. — И скажи мне, Дик… Впрочем, это меня не касается.

— Вы о том банковском клерке? — Дик неожиданно открыто усмехнулся. — Она и мне про него пишет, миледи, вот уже третье письмо подряд. Некий мистер Флетчер из дома, где мы держим счета. То он подал ей руку на лестнице, то услужливо разъяснил тонкости вексельного дисконта, то случайно попался навстречу у книжной лавки.

— И каково твое мнение на этот счет?

— Наведу о нем справки, — просто ответил Дик. — Если господин честен в намерениях, я за нее порадуюсь. Если же нет — поговорю с ним по-своему, и у него мгновенно найдутся неотложные дела где-нибудь в Бристоле.

Я тихо рассмеялась, а он, удовлетворенный произведенным впечатлением, поднялся и покинул мой кабинет.

Оставшись в одиночестве, я еще некоторое время задумчиво сидела над бумагами, размышляя об этой паре. В Лондоне мне казалось, будто между Диком и Мэри возникнет иное чувство. Однако судьба распорядилась иначе. Мэри взялась обучать его грамоте, они начали обмениваться записками ради упражнения в слоге, и эта переписка незаметно переросла в глубокую родственную привязанность. Теперь она выговаривала ему в письмах, точно старшая сестра, сокрушаясь о небрежном почерке и неосторожности, а он — человек, способный одним лишь взглядом усмирить буйного портового грузчика, — выслушивал эти наставления с кротким видом.

Обедать я, как и договорились, отправилась в покои Берит. Сегодня у нее собралось изысканное общество. Шарлотта расположилась за обеденным столом, отложив к прибору сложенную газету; Эдмунд, умытый и причёсанный, сидел за ломберным столиком, склонившись над листом бумаги, и усердно водил по нему карандашом; а Тихоня, разжиревший до неприличия, дремал на кушетке, изредка приоткрывая один глаз, дабы удостовериться в незыблемости мироздания.

Берит выглядела заметно лучше. Синева под глазами исчезла, а на скулах проступал румянец, которого я давно у неё не замечала.

— Миледи, — произнесла она, приподнимаясь на подушках, но я остановила её жестом. — Мы вас заждались. Эдмунд уже в третий раз осведомлялся о вашем приходе.

— Не в третий, — поправил Эдмунд, не отрываясь от рисунка. — Лишь дважды.

— Прошу прощения, сэр. Дважды.

Когда лакеи внесли супницу, Берит все же спустила ноги с кровати и, опираясь на подставленную руку горничной, перешла к столу. Дождавшись, когда она устроится в кресле, я заняла место во главе стола, и мы отдали должное обеду.

В этот день нам подали густой, согревающий суп из перловки с пастернаком, запеченную ногу баранины под перечным соусом, тушеную капусту с мускатным орехом и соленую корюшку из Кингс-Линна. Для Берит, все еще соблюдавшей строгий режим после болезни, принесли отдельно отварную цыплячью грудку с разваренным рисом — до того бледную и постную, что от одного ее вида делалось тоскливо.

Лишь когда подали чай и сливовый кекс с вымоченным в бренди изюмом и баночку осеннего джема из поздних слив, за столом завязалась беседа.

Сперва отдали дань обсуждению погоды. Эдмунд с превеликим воодушевлением доложил, что в парке стаял последний снег и под северной стеной он обнаружил целую россыпь примул. Он намеревался сорвать их для матушки, однако вовремя рассудил, что срезанные цветы увянут к вечеру, тогда как нетронутые будут радовать взор до самого июня.

— Весьма разумно, — заметила Шарлотта. — Вы, сэр, рассуждаете как настоящий землевладелец.

Эдмунд зарделся от похвалы и с чувством собственного достоинства потянулся за вторым куском кекса.

Затем разговор перешел к новостям моды, где безраздельно господствовала Берит. Она едва ли могла осведомить нас о последних парижских или лондонских фасонах, зато хранила живописные воспоминания о филадельфийских туалетах. Мы с Шарлоттой слушали ее с искренним удовольствием. Берит описывала, как в Америке следовали английским фасонам неизменно с годовым опозданием и как супруги негоциантов выписывали из Лондона выкройки, дабы тут же перекроить их на свой лад — ведь чопорный английский фасон абсолютно не годился для знойного пенсильванского лета.

— У нас шутили, — с улыбкой вспомнила она, — что дама, прибывшая из Лондона, первый год шествует по Второй улице словно королева, а на второй ее перестают замечать, ибо вся округа успевает сшить нечто подобное, но куда более практичное.

— Полагаю, это наблюдение справедливо для всякого общества, где преобладают здравомыслящие люди, — отозвалась Шарлотта, разворачивая газету.

Нориджский листок трехдневной давности, доставленный со вчерашней почтой, пользовался здесь неизменным успехом: Берит зачитывала его от первой строки до последней, не обойдя вниманием даже объявления о продаже лошадей и извещения о пропавших собаках.

— Итак, — Шарлотта расправила лист. — Из столицы доносят, что переговоры в Амьене завершились и подписания договора ждут со дня на день. Сообщают, что курьеры сменяются непрестанно, а лорд Корнуоллис намеревается возвратиться в Англию тотчас по завершении дел.

— Значит, война окончена, — тихо проговорила Берит.

— Значит, война окончена, — согласилась Шарлотта, — по крайней мере до тех пор, пока ее не начнут снова.

Она огласила еще несколько известий: о том, что мистер Кок в Холкеме назначил свою овечью стрижку на июнь и ждет хозяев со всего королевства, о ценах на пшеницу в Норидже, впервые за три года пошедших на спад, и о курьезной судебной тяжбе, в которой фермер отсудил у соседа право прогона скота через чужой луг, израсходовав на процесс сумму, превышающую стоимость всего его стада.

— Вот вам, сэр, наглядный урок, — обратилась я к Эдмунду. — Прежде чем вступать в тяжбу, тщательно посчитайте издержки.

— А если сосед плохой? — с детской непосредственностью возразил Эдмунд.

— В таком случае посчитайте дважды.

Вскоре Эдмунда увлекли на занятия: настал час чтения с мистером Эймсом. Задержавшись в дверях, мальчик вспомнил важное:

— Миледи, а Уильям сегодня попал в цель два раза подряд. Я же один раз, зато бросил с трех шагов, а он с пяти.

— Всякий успех имеет собственную ценность, сэр, — ответила я, и дверь за ним затворилась.

Когда со стола убрали, я, устроившись в кресле напротив Берид, которая взялась за вышивку, обратилась к Шарлотте:

— Шарлотта, мне необходим ваш совет. Вернее, мне нужно построить дорогу.

— Путь от Хоу-Энда?

— От Хоу-Энда до среднего шлюза. Восемь миль, из которых три пребывают в совершенно отвратительном состоянии. Я договорилась с местными фермерами перевозить кирпич небольшими партиями, по триста штук на воз, однако и это станет испытанием. В апреле грунт там превращается в жидкое месиво, колеса разобьют колею до самой оси, и к маю мы получим не дорогу, а непроходимую канаву.

— А починить?

— Чинить нечего, там нечему держаться. — Я потянулась за карандашом и набросала на обороте газеты две линии. — Во-первых, она должна быть выше окрестной земли, чтобы вода стекала с нее, а не в нее. Во-вторых, под ней должно лежать твердое основание, иначе все утонет в глине после первого дождя. В-третьих, у нее должны быть края, иначе она расползется вширь, как масло по хлебу.

Шарлотта разглядывала мой чертеж, чуть склонив голову.

— Основание можно взять у Маршей, — продолжала я. — У них за сушилами лежат горы битого кирпича, пережженного, недожженного и колотого, скопившиеся за три поколения. Продать его некому, свезти некуда. В кладку он не годится, а под дорогу лучше не придумаешь: набить его в корыто, утрамбовать, и получится основание, какого не всякий тракт имеет.

— А края?

— Горбыль. Доски из-под пилы, которые идут на растопку, у нас их довольно. Уложить по обе стороны, закрепить кольями, и они не дадут щебню расползтись.

— И все же по битому кирпичу вы не поедете, — заметила Шарлотта. — Возы разобьют его в пыль, а пыль в первый же дождь станет грязью.

— Вот тут я и не знаю, как быть, — призналась я. — Доставка камня слишком разорительна. Мостить булыжником все восемь миль — безумие, проще возить кирпич в объезд, по старому тракту.

Шарлотта помолчала, глядя куда-то поверх моего чертежа, и вдруг оживилась.

— Миледи, а ведь у моего отца была такая дорога.

— Какая?

— В Драмфрейзере, в парке. — Она чуть подалась вперед. — Мне было лет девять или десять. Матушка жаловалась, что от дома до озера нельзя дойти, не увязнув по щиколотку, а гравий там не держался, его размывало каждой весной. И отец велел управляющему сделать иначе. Я хорошо это запомнила, потому что нам с сестрой запретили подходить, а мы, разумеется, подошли.

— Что же они делали?

— Насыпали корыто щебнем и битым камнем, а сверху уложили глину, смешанную с негашеной известью. Помню бочки с этой известью, ее привезли из-под Данди, и работникам велели повязать лица платками. Потом все это разровняли, а после залили водой. — Шарлотта повела ладонью. — Миледи, она закипела. Прямо на глазах: пошел пар, вся дорожка задымилась, и от нее несло таким жаром, что близко было не встать. Матушка решила, что управляющий спятил и поджег парк. А через три дня по ней уже ходили, и она сделалась твердая как камень. Отец говорил, что она переживет его самого, и, кажется, не ошибся: когда я уезжала оттуда, она была цела.

— И сколько извести ушло на такую дорогу?

— Этого я не знаю, миледи, мне было десять лет. Помню только, как управляющий ругался с работником, который сыпал, не считая…

К шлюзу я выехала сразу после обеда, взяв с собой чертеж. Кобб встретил меня на бечевнике, отряхивая с колен налипшую глину. Работа шла быстро: артельные ставили новые нижние затворы, и свежий дуб светился среди почерневшей старой кладки, как заплата на прогоревшем сюртуке.

Я изложила ему свою мысль: корыто, битый кирпич из Хоу-Энда, горбыль по краям. Он слушал внимательно, кивая, и раз или два одобрительно хмыкнул.

— Дельно, миледи. Только сверху-то, что положите? По голому бою не поедешь, он за три недели в кашу перемелется.

— Глину с известью залить водой и дать схватиться.

Кобб замер. Потом медленно снял шапку и уставился на меня так, будто я на его глазах вытащила из кармана живого зайца.

— Так это же наше, — выговорил он наконец. — Миледи, это же наше дело, канальное! Мы известью швы в шлюзах бьем, чтобы вода не сочилась. И на плотинах так делают, и под мельничным лотком у Гудвина, я сам ее мешал в позапрошлом году. Известь с глиной, если верно взять, воду не пропускает вовсе и мороза не боится. — Он вдруг оживился и заговорил быстрее, размахивая шапкой: — У нас же и мел свой, тут его копать не перекопать. У Темпла на хуторе яма старая, дед его оттуда мел брал, и в приходе за церковью тоже яма. Мел пережечь, известь получить, а глины у Маршей полон карьер.

— Где пережечь? Печь надо ставить.

— Так поставим! — Кобб уже расхаживал взад-вперед, топча первую траву. — Печь под известь простая, не то что кирпичная: яма в откосе, обкладываем камнем, слоями кладем мел и уголь, и жги себе. У Маршей место есть, у них и глина, и уголь на подвозе. Одним заездом и кирпич возьмем, и известь.

— Только предупредите людей, — сказала я. — Негашеная известь опасна. От сырости она загорается сама, без всякого огня, а рукам и глазам от нее плохо. Возить в закрытых бочках, беречь от дождя, и всякому, кто с ней работает, велеть повязать лицо и надеть рукавицы.

— Знаю, миледи, — Кобб посерьезнел. — У нас в Тетфорде мальчонке лет пять назад глаза выжгло, полез в бочку смотреть. Слепой теперь, милостыню просит у церкви… Ничего. Приставлю к ней Хоббса, он старик обстоятельный, лишнего не подпустит.

Мы прошли по бечевнику до поворота, прикидывая, где дорога сойдет к шлюзу и как ее развернуть, чтобы возы не разбивали откос. Кобб мерил шагами, я записывала. Небо к вечеру расчистилось, и вода в расчищенном русле впервые за всю зиму стояла светлая, отражая голые ветви ольхи.

— К июлю управимся, — заключил Кобб, надевая шапку. — Если дожди не зарядят. А если зарядят, так тем более управимся: под дождем эта дорога только крепче станет.

Домой я возвращалась в сумерках, перебирая в уме все, что предстояло: договориться с Темплом о меловой яме, сговориться с приходом о второй, поставить печь, купить бочки, нанять людей на трамбовку. Дюжина новых забот, и каждая тянула за собой еще три.

И все же я ехала довольная. Кирпич у меня был. Дорога теперь тоже намечалась. Оставалось дождаться двух ответов: одного из патентной конторы, второго из Лидса, и тогда у меня появился бы и пар.