Глава 28

Следующие дни сложились в один долгий, ровно тикающий механизм.

Утро начиналось с завтрака, за которым следовала работа с бумагами в кабинете вдвоем с Шарлоттой: артельные ведомости, счета от Маршей, деловые письма подрядчикам и десяток мелких расписок. Около часу пополудни мы обедали у Берит в неизменной компании Шарлотты и Эдмунда. А сразу после трапезы я выезжала из Хавершем-холла и до самых сумерек моталась между шлюзами, меловыми ямами и Хоу-Эндом.

Берит с каждым днем становилось лучше. Она вставала уже дважды в день, делая неверные шаги от постели к окну, а по утрам, едва скудное мартовское солнце пробивалось сквозь облака, велела распахивать дверь на террасу и подолгу сидела в подушках, слушая, как в парке шумят грачи.

Мальчишки же с утра корпели над буквами и счетом у мистера Эймса, а после обеда переходили в полное распоряжение Дика. Он выписал из деревни две телеги песка, велел ссыпать его за каретным сараем и объявил, что человек, не умеющий падать, сломает себе шею в первой же драке.

Однажды, проходя мимо сарая, я услышала натужное пыхтение и свернула за угол. Эдмунд и Уильям катались по песку, вцепившись друг в друга, точно щенки. Каждый раз верх брал Уильям: он был старше и куда жилистее. Эдмунд багровел от досады, но упрямо лез снова.

— Не силой, сэр, — гудел Дик, возвышаясь над ними. — Силой вы его не возьмете, он вас переупрямит.

— А чем же тогда? — возмутился Эдмунд.

И я, отбросив осторожность, подошла к самой кромке песка.

— Уильям, возьми меня за руку. Крепко, как ты держишь его.

Мальчишка ошалело воззрился на меня, но все же осторожно обхватил мое запястье обеими ладонями.

— Крепче. Не бойся, я не рассыплюсь.

Он сжал пальцы сильнее, а я плавно повернула кисть в ту сторону, где смыкались его большие пальцы, и вывела руку через это слабое место прежде, чем он успел моргнуть.

— Вот чем, — сказала я, отряхивая песок с рукава. — У каждого захвата есть изъян — там, где пальцы сходятся. Тянуть на себя бесполезно, следует поворачивать поперек. Так же и с локтем или плечом: сустав гнется лишь в одну сторону.

— Еще раз! — закричал Эдмунд, подскакивая на месте. — Миледи, прошу вас, еще раз, я не успел разглядеть!

Я повторила движение дважды, затем заставила их проделать это друг на друге, лишь однажды поправив Уильяму хват. И вскоре, мальчишки, совершенно забыв обо мне, с самозабвением принялись выкручивать друг другу запястья.

Повернув к своему экипажу, я увидела, что Дик и подошедший Том с немым изумлением меня разглядывают. Впрочем, расспросов не последовало. Зато с того дня оба мальчика здоровались со мной с искренним почтением, которого не купишь никакими лакомствами…

На десятый день после отъезда графа, наконец, пришло письмо от Финча. Поверенный сообщал, что все его старания разузнать о заказе мистера Вэнса не увенчались успехом. В Сохо о деле хранят полное молчание; человек, к которому он обратился через третьи руки, отказался говорить даже за деньги. Клерки в конторе отвечают заученными фразами, а мастеровые приведены к особому обязательству о неразглашении, чего прежде на этой мануфактуре не водилось.

«Осмелюсь заметить, миледи, — заканчивал Финч, — что тайна, охраняемая столь ревностно, сама по себе есть весьма красноречивое сведение».

Я перечитала эти строки несколько раз и отложила письмо. Финч рассуждал здраво, но практической пользы от его правоты было немного. Да, стряпчий способен нанести визит в контору и расположить к себе клерка, но он не станет коротать вечера в трактире у заводских ворот, угощая пивом литейщиков. А вот люди Дика с подобной задачей справятся шутя. Формовщики и котельщики едва ли дают клятвы верности на крови. Они устают, пьют по субботам, и всякий ремесленник — чем значительнее его труд — не удержится от похвальбы перед приятелем. Не скажут прямо, что именно делают, так проговорятся, сколько металла льют и какой толщины листы приказано гнуть. Нам с Раддом этого хватило бы с избытком. Я записала себе переговорить с Диком и снова ушла с головой в расчеты…

А следующим утром, едва мы успели подняться из-за завтрака, дом огласился небывалым оживлением. Из холла донеслись громкие, возбужденные голоса, и, выйдя на этот шум, я замерла на площадке лестницы.

Внизу гордо шествовал Радд, подталкивая пред собой новое кресло.

Оно вышло безупречным. Невысокое, изящно сплетенное из ивового прута и покрытое лаком, с мягкой подушкой и подлокотниками, обтянутыми тонкой кожей. Два больших колеса располагались по бокам вровень с локтями, а ободья их были гладко отточены, чтобы удобно было браться голой рукой. Спереди на кованых вертлюгах вращались два малых колесика, и от одного прикосновения вся конструкция разворачивалась на месте, точно волчок. Сзади имелись удобные ручки для слуги.

— В любую дверь этого дома проходит, миледи, — объявил Радд, сияя от удовольствия. — С запасом в две ладони. Я лично промерил все проемы, вплоть до кладовой.

— Вышло замечательно, мистер Радд.

— Здесь бы я, впрочем, кое-что переделал… — буркнул он, но кончики его ушей заметно порозовели.

Берит мы усаживали всем миром. Горничная поддерживала ее под локоть, Шарлотта заботливо расправляла шерстяной плед, Эдмунд путался под ногами, а Радд стоял чуть в стороне, ревниво следя за своим детищем, словно отец за дочерью на ее первом балу.

Когда кресло выкатили на террасу и колеса мягко зашуршали по гравию, Берит на некоторое время замерла, не произнося ни слова.

День выдался удивительно теплым для марта. Солнце просвечивало сквозь обнаженные кроны вязов, у южной стены дома на клумбах проклевывались первые ростки, из парка доносилось звонкое пение дрозда, а в воздухе мешались запахи влажной земли, печного дыма и весенней свежести.

— Два месяца, — проговорила наконец Берит, и ее голос дрогнул. — Два месяца я видела все это лишь через стекло.

Она подставила лицо солнцу и закрыла глаза. По ее щеке медленно скользнула слеза, но никто из нас не отреагировал, сберегая ее гордость.

— Матушка, взгляни! — Эдмунд, слишком юный и увлеченный, чтобы распознать природу этих слез, уже азартно приплясывал по гравию. — Взгляни, я покажу! Я научился метать нож! Том разрешает! Пойдем к сараю, это совсем близко!

— Пойдем, — отозвалась Берит, оглядываясь вокруг с почти детским изумлением.

У сарая Том, ничуть не изумившись нашему появлению, отмерил Эдмунду три шага вместо обычных пяти и подал нож рукоятью вперед.

Мальчик сделал четыре попытки. Первые три раза клинок со звоном отскакивал от мишени, но на четвертый со стуком вошел в дубовую колоду и застыл, слегка дрожа.

— Видела⁈ — закричал Эдмунд, оборачиваясь к ней с сияющим лицом. — Матушка, ты видела⁈

— Видела, — отозвалась Берит, похвалив сына.

Спустя полчаса, возвращаясь в дом, я еще из вестибюля услышала хруст гравия под колесами тяжелого экипажа. В холле навстречу мне уже спешил Фентон, и на его обычно непроницаемом лице, проступало сдержанное удовлетворение.

— Миледи. Прибыл его сиятельство.

— Граф? — воскликнула я и поспешила на крыльцо, забыв о том, что графиням Хавершем полагается спускаться по парадным ступеням с величавой неспешностью.

Дорожный дормез уже замер у подъездного круга, заляпанный подсохшей грязью по самые оконные рамки. Питерс откинул подножку, и Артур выбирался из недр экипажа с видимым трудом, тяжело опираясь на трость с набалдашником и на руку камердинера. Я успела заметить, насколько он утомлен и изнурен длинной дорогой по разбитым весенним трактам, прежде чем он выпрямился и встретился со мной взглядом.

— Артур!

— Фельдмаршал, — ворчливым тоном произнес он, но суровые морщины у его глаз мгновенно разгладились. — Вы вышли на сквозняк без накидки. Что вообразит Питерс?

— Питерс решит, что я искренне рада вашему возвращению.

— Питерс решит, будто в этом доме окончательно пренебрегают устоями, и будет вполне убедителен в своих выводах.

Он сохранял привычный ироничный тон, однако так и не отнял руки, которую я сжала обеими ладонями, и по тому, как чуть приподнялся его подбородок, я видела, как растрогал старика этот прием.

— Одиннадцать дней, — с легким упреком заметила я. — Вы дали слово вернуться через десять.

— Дороги, Катрин. Весенние дороги в нашем королевстве устроены с единственной целью — превратить любого джентльмена, сдерживающего обещание, в невольного лжеца. — Он окинул коротким взором фасады дома, парк и стоящий поодаль экипаж. — Впрочем, я нахожу, что графство все еще на своем месте. Признаться, я готовился к худшим известиям… Ну да полно. Я не столь наивен, чтобы полагать, будто фельдмаршал потерпит неопределенность до ужина. Пройдемте в кабинет и покончим с этим.

— Вам следует отдохнуть после столь изнурительной поездки.

— Я обрету отдых лишь тогда, когда выложу все. Иначе весь вечер эта осведомленность будет тяготить меня и испортит аппетит.

Я попросила Фентона подать в кабинет горячий чай, холодное мясо и что-нибудь из легких закусок, после чего мы поднялись наверх.

Артур опустился в свое кресло у камина, с облегчением вытянул ноги, и полминуты сидел неподвижно, прикрыв веки. Лишь теперь в мягком свете свечей я разглядела цену этой поездки: серые тени, осунувшееся лицо и едва заметную дрожь в пальцах, вцепившихся в набалдашник.

— Итак, — произнес он наконец, открыв глаза. — Ваш человек, кто бы он ни был, проявил тонкость, каковой я от него не ожидал. Я вез с собой бумаги, полагая, что вручу ему решающий козырь. Оказалось, партию играют без моего участия, и она уже близка к финалу.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, Катрин, что за эти недели в весьма влиятельных домах все успело измениться. — Он приоткрыл один глаз. — Я имел приватную беседу с джентльменами, с которыми дружен сорок лет и которые вхожи во многие дома. Они подтвердили, что король недоволен герцогом Кентским. Крайне недоволен.

— Насколько крайне?

— Настолько, что при дворе уже говорят о назначении.

— Куда?

— Один назвал Гибралтар, другой Канаду, третий выразился в том смысле, что подойдёт всякое место, откуда до Лондона три недели пути. — Артур холодно усмехнулся. — И назовут это, разумеется, знаком высочайшего доверия.

— А что же Ярмут?

— С лордом Ярмутом история выходит куда более любопытной. — Граф подался вперед, чуть понизив голос. — Наследник престола отозвался о нем при свидетелях в выражениях, передавать которые перед дамой я не стану. И это после стольких лет неразлучной дружбы. Те, кому эта близость была поперек горла, ныне не скрывают удовлетворения, а в трех домах, где Ярмута прежде принимали без церемоний, на прошлой неделе для него не нашлось свободного времени.

Я сидела, глядя на пляшущие языки огня в камине, и внутри у меня все ликовало. Значит, Форд не положил мои письма под сукно. Он сработал с безупречным профессионализмом своего ремесла: не подавая знаков, без лишних ответов и без привлечения внимания до срока. Там, где я ожидала громкого суда, публичных обвинений и скандала на весь Лондон, все решилось сдержанным шепотом в двух или трех закрытых гостиных.

— Мои бумаги, — с легкой иронией продолжал Артур, — оказались излишними. Финч подшил один документ к делу, а второй я привез обратно. — Он слегка развел руками. — Признаться, я ощущаю некоторое разочарование. Я мчал через всю Англию, воображая себя вершителем справедливости, а был встречен вежливым: «Благодарим вас, милорд, мы исчерпывающе осведомлены».

— Зато у графини Уэстморленд теперь появится масса свободного времени.

— И надолго, — согласился граф. — Женщина, поставившая на человека, которого столь бездарно удаляют за море, обычно после этого претерпевает долгие и затяжные недомогания. Полагаю, к концу месяца мы услышим официальное извещение, что она вынуждена отказаться от визитеров по причине расстроенного здоровья.

Я улыбнулась в ответ, но развить тему мы не успели. Тихо скрипнула дверь, и в кабинет вошел Фентон с подносом.

Артур с видимым удовольствием взялся за чай и холодную говядину, и я не тревожила его пятнадцать минут, давая прийти в себя после дороги. Лишь отставив тарелку, он вспомнил о главном.

— Да! Едва не забыл. Бумаги из Филадельфии.

— Уже?

— Не сам человек, он остался за океаном — я велел ему продолжать поиски. Но копии он отослал с первым же судном. — Артур кивнул на потертый портфель у ножки стола. — Заверенные выписки из книг прихода Святого Петра. Венчание, крещение, погребение. Все сходится с тем, что рассказала вдова. Мальчик — мой внук, и отныне это не просто фамильный подбородок, а заверенная выписка с приходской печатью.

Он на мгновение умолк, устремив взгляд на огонь в камине.

— Выходит, — проговорил он без единой эмоции, — мой сын хотя бы однажды в жизни сделал что-то путное.

— Боюсь, я тоже не сдержала слова и не ограничилась одним лишь приходом. Мы начали строительство дорог, — перевела я разговор, видя, что Артуру больно вспоминать о сыне. И подробно изложила ему свои дела: о тридцати тысячах кирпича, укрытых соломой в Хоу-Энде, о летнем обжиге, о договоре с местными фермерами, о битом камне, горбыле и смеси глины с известью. Артур слушал молча, и суровое лицо его понемногу оживало.

— Известь, — повторил он, и в уголках его губ шевельнулась знакомая насмешка. — Вы вздумали варить дорогу, точно суп.

— Не я, милорд. Мисс Фрейзер вспомнила отцовский парк, а Кобб, как выяснилось, практикует это уже двадцать лет.

— Значит, пока я в Лондоне выслушивал шепотки про августейших особ, моя жена изобрела способ строить дороги из мусора. — Он покачал головой, и в его взгляде мелькнуло одобрение. — Что ж… думаю на сегодня достаточно… я, признаться, устал и готов сознаться в этом лишь потому, что кроме вас меня никто не слышит. Но прежде спустимся вниз, я хочу поприветствовать миссис Берит…

Опираясь на трость, Артур поднялся из кресла. Мы вышли из кабинета и неспешно пошли по галерее к центральному пролету.

Еще с верхнего марша лестницы я увидела, что внизу нас ждут. Берит расположилась у самых ступеней в своем новом кресле, аккуратно укрытая пледом, а рядом с ней замер Эдмунд.

— Милорд, — Берит сдержанно улыбнулась. — С возвращением.

Артур остановился на нижней ступени и с внимательным прищуром оглядел кресло, колеса, точеные ободья и кожу подлокотников.

— Достойный экипаж для матери наследника Хавершемов, — заметил он. — Вам к лицу, Берит.

Берит едва успела наклонить голову в ответ, как Эдмунд сорвался с места. Он пролетел половину холла бегом, забыв про науку мистера Эймса, и в шаге от деда встал как вкопанный, стиснув кулаки и глядя на него снизу вверх.

Наступила тишина, в которой слышалось лишь мерное тиканье напольных часов. Затем Артур шагнул навстречу сам и обнял мальчика одной рукой, неловко, прижав его голову к своему боку. Эдмунд же вцепился в его сюртук обеими руками.

Это длилось две или три секунды. Потом граф разжал руку, резко отвернулся и пошел к лестнице, глядя прямо перед собой.

— Через час, сэр, — бросил он на ходу, не оборачиваясь, и голос его прозвучал непривычно сипло, — извольте быть на псарне. Проверим, во что вы превратили собаку за эти одиннадцать дней.

— Есть, сэр! — с восторгом завопил Эдмунд.

Артур поднимался по ступеням, так ни разу не повернув головы. Я проводила его взглядом и подумала, что впервые за все наше знакомство видела, как этот несносный старик спасается бегством от собственного смущения.

Когда Берит в сопровождении сына направилась в свои покои, я прежде чем подняться к себе, обратилась к Фентону и распорядилась насчет ужина: накрыть в малой столовой на семерых, и достать из погреба того кларета, который граф берег для особого случая.

— Осмелюсь спросить, миледи, случай подходящий?

— Более чем, Фентон. Хозяин дома вернулся, миссис Хавершем сегодня выезжала в парк, а из Филадельфии пришли бумаги. Три повода на один вечер.

— Будет сделано, миледи.

— И прикажите подать в мой кабинет чай, — велела я и, чуть помедлив, добавила: — Карету закладывать не нужно.

Поездку на стройку я сегодня решила отложить: шлюзы простоят и до завтра, Марши обожгут свой кирпич без моего надзора, так что можно спокойно поработать над схемой поставок сахара и подумать о новом производстве.

В кабинете было прохладно: камин едва теплился, и, пока служанка ровняла угли и расставляла на столе поднос с чайником и чашкой, я успела разобрать утренние письма. Вскоре в коридоре раздались шаги, и после короткого стука в дверь вошел Дик. В руках он держал плотный пакет, обшитый холстиной и запечатанный темно-красным корабельным сургучом.

— С «Верным», миледи, — произнес он. — Из Ливерпуля.

Я надрезала холстину ножом для писем. Внутри лежали копии, и первых же строк хватило, чтобы распутать загадку, занимавшую меня со времени прошлого донесения.

Генри Сандерс вел в Филадельфии дела не только с покойным Чарльзом. За полтора года до отъезда в Англию он взял изрядную сумму у двух местных негоциантов, братьев Уэзерби, под предприятие, сулившее верную прибыль — закупку корабельного леса для отправки в Европу. Обязательство Сандерс выдал за собственной подписью, при свидетелях, и в бумагах имелась заверенная копия.

Никакого леса он не закупал. Деньги братьев Уэзерби Генри увез в Англию и с великодушием, не стоившим ему ни шиллинга, пустил на долги Колина: на векселя, на закладные, на возмещение лорду Бентли. Я вспомнила, как он явился в Лондон с состоянием, которого хватило, чтобы одним махом закрыть все прорехи моего покойного мужа, и с каким упоением весь Мэйфэр восхищался его благородством. Он платил чужими деньгами и покупал на них вес в лондонском свете.

К бумагам прилагалось донесение. Братья Уэзерби ждали полгода, писали, обратились к стряпчим, а зимой, потеряв терпение, отправили в Англию своих людей известного ремесла.

Вот и причина спешного отъезда с одним лишь камердинером. Генри бежал в Париж не в поисках развлечений. Он бежал из Лондона, потому что через океан за ним явились кредиторы.

Я отложила эти бумаги в сторону, полагая, что дело решено, и взялась за последний лист. Он был совсем иного свойства, и над ним я просидела дольше всего.

Копии портовых записей из филадельфийской таможни. Груз: сахар в бочках, кофе, индиго — все то, что американцы под своим нейтральным флагом свозили с французских островов. А в графе английского получателя значилось имя.

Уолтер Хавершем.

— Дик, — произнесла я, складывая листы. — Ты сделал больше, чем я просила. Напиши своим благодарность и прибавь им от меня по гинее.

— Напишу, миледи.

— И вот еще что, — я подняла на него взгляд. — Финч не сумел ничего разузнать о заказе мистера Вэнса в Сохо. Мануфактура заперта: клерки молчат, мастеровых связали подпиской. Стряпчий там бессилен, но твои люди умеют то, чего не умеют законники.

— Литейщики, миледи, народ жаждущий. В субботу вечером у ворот любой крупной мануфактуры открыт трактир, и за кружкой эля там выведаешь то, чего не выпытает и судья.

Когда Дик ушел, я заперла филадельфийские бумаги в тайник секретера, к этому времени ко мне присоединилась Шарлотта, и до самого ужина мы просидели над бумагами…

К ужину, когда прозвенел колокол, все собрались без задержек. Малая столовая, натопленная и залитая свечным светом, впервые за долгие недели показалась мне тесной от людей.

Артур занял свое место во главе стола — отдохнувший, переодетый, с боевым блеском в глазах, какой у него появлялся перед хорошей партией в пикет. Я села напротив него, в противоположном торце.

По правую руку от графа усадили Берит, чье кресло Радд самолично подкатил к столу, отрегулировав что-то в вертлюгах. Рядом с ней расположился Эдмунд, небывало торжественный. По левую сторону, напротив них, разместились Шарлотта, доктор Моррис и сам Радд.

Миссис Бакстон за пять часов сотворила невозможное: подали суп из телячьих голяшек, запеченного гуся с яблоками, пирог с дичью, тушеного зайца и целое блюдо ранней спаржи из парников, которую я считала загубленной мартовскими заморозками. Фентон разлил тот самый кларет, а Берит подали в бокале ячменный отвар.

Мы едва успели взяться за суп, когда дверь отворилась и на пороге возник Фентон. Лицо у него было такое, что разговор за столом мгновенно пресекся.

— Милорд. Миледи. Прибыл гость, — дворецкий попытался было продолжить, но договорить ему не дали.

— Разрази меня гром, они ужинают! — загрохотало из коридора, и в малую столовую, бесцеремонно отодвинув Фентона плечом, ввалился герцог Кларенс — в дорожном сюртуке, забрызганном грязью по самые полы, румяный от ветра и совершенно счастливый. — И это в тот час, когда я трясусь по вашим норфолкским колдобинам, отбив себе все, что еще оставалось отбить!

— Ваше… — начала я, поднимаясь.

— Молчите, графиня, молчите! Я на вас в обиде, — он ткнул пальцем в мою сторону. — Вы забыли Лондон! Вы забыли Адмиралтейство! Вы забыли меня, а ведь я вам компаньон, а не приходский нищий! Мне о вашем канале докладывает Бейтс — Бейтс, вообразите себе! — Он развернулся к графу. — А вы, милорд, того хуже. Вы пробыли в столице несколько дней и не сочли нужным меня уведомить. Я узнал об этом от Кавендиша, и лишь тогда, когда вы уже выехали!

— Я полагал, — невозмутимо отозвался Артур, — что вы в Буши.

— Я был в двух днях пути отсюда и рассудил, что раз уж я в Норфолке, то доеду и до Хавершем-холла.

Он оглядел стол, сразу заметил незанятый стул возле Эдмунда и опустился на него без лишних церемоний.

— Приборы! — загремел он в сторону двери. — И гуся сюда, будьте так добры: я с полудня не преломил ни куска, а пахнет он соблазнительно.

Фентон исчез и явился с прибором прежде, чем кто-либо успел опомниться.

— Мы рады вам, ваше высочество, — произнесла я, и за столом тотчас сделалось очень тихо.

Доктор Моррис замер, не донеся ложку до рта. Радд, у которого на вилке висела не дожёванная спаржа, медленно ее опустил. Шарлотта, единственная из всех сохранившая внешнюю невозмутимость, слегка побледнела и выпрямила и без того безупречную спину. Берит перевела растерянный взгляд с меня на графа и обратно.

А Эдмунд, сидевший к гостю ближе всех, поднял голову, вгляделся в обветренное лицо и осведомился со всей серьезностью:

— Вы правда высочество?

— Правда, сэр, — охотно подтвердил Кларенс, разворачивая салфетку. — И это, доложу вам, куда менее весело, чем принято думать. Передайте-ка мне соль.