Глава 31

Дик вошел в кабинет сразу после завтрака и остановился у порога, притворив за собой дверь плотнее обычного.

— Есть вести из Бирмингема, миледи.

— Рассказывай.

— Мои люди вторую неделю возле Сохо. Ходили кругом, присматривались, только там все заперто крепче тюрьмы. У ворот сторожа, рабочим велено держать язык за зубами, а кто хоть слово обронит — того выставят в тот же час и без рекомендации. После такого его ни один порядочный хозяин не наймет. Молчат крепко, и я уж думал, напрасно людей там держу.

— Но?

— Но на прошлой неделе одного все-таки выставили. — Дик усмехнулся. — За пьянство. Формовщик из литейной второй раз явился на работу хмельным, хозяева терпеть не стали. А вечером он уже сидел в трактире возле ворот и рассказывал всякому, кто соглашался слушать, какие мерзавцы его прежние хозяева. Мой человек слушать согласился и поставил ему две пинты.

— Что он рассказал?

— Много чего, миледи. — Дик подался вперед и понизил голос, хотя в кабинете, кроме нас, никого не было. — Заказ у них на паровые машины. Только ставить их будут не на мануфактуре, не в шахте и не на мельнице, а на кораблях.

— На кораблях?

— Так он сказал. Машина, дескать, будет крутить колеса по бортам, а судно само пойдет без парусов, хоть против ветра. — Дик пожал плечами, явно давая понять, что за чужие россказни отвечать не намерен. — Я, признаться, решил, что малый заврался спьяну. Мыслимое ли дело.

— Мыслимое.

— Стало быть, правда?

— Правда.

Я поднялась и подошла к окну. По Кинг-стрит тащилась тележка угольщика. Мальчишка в подвязанном поверх рубахи мешке шел рядом и на каждой выбоине подпихивал колесо плечом. Обыкновенное лондонское утро: серое, ветреное, пахнущее сажей, лошадьми и мокрым камнем.

А в трехстах милях отсюда, в Бирмингеме, на мануфактуре, где мне отказали в одной-единственной машине, отливали чугун для того, что в моей прежней жизни называлось паровым флотом. Я знала, как это будет. Сначала неуклюжие речные посудины с колесами по бортам, потом буксиры, пассажирские суда, а затем и военные корабли.

— Что еще он говорил?

— Что заказ большой, миледи. И делают их не по обычному образцу, а особо: короче, ниже и куда тяжелее, будто машину надо куда-то втиснуть, а места там немного. — Дик поскреб подбородок. — И работу принимают не казенные господа, а приезжают свои люди, от заказчика. Каждый раз одни и те же.

— Имена?

— Пока нет.

— Узнайте.

Дик кивнул.

— Своим людям передай благодарность и по гинее сверх положенного. И пусть из Бирмингема не уезжают.

Когда за ним закрылась дверь, я вернулась к столу, но еще с четверть часа просидела над счетами, не видя в них ни единой цифры…

Финч явился к одиннадцати, с портфелем и с такой сосредоточенностью на лице, которая у него означала смесь хороших вестей с дурными.

Начал он с хороших. Участок у реки, третий из тех, за которые ручался Хейс, был куплен: бумаги подписаны, пошлина уплачена, старый пакгауз переходил ко мне вместе с причальной стенкой и правом прохода к воде.

— Владелец оказался сговорчивее, чем я ожидал, миледи. По его словам, соседние участки в последнее время переходят из рук в руки один за другим, и он предпочел продать, пока цены держатся.

— Соседние участки?

— Именно это и показалось мне примечательным. — Финч раскрыл портфель и вынул сложенный лист. — За последние полгода на том берегу сменили владельцев девять участков, два дока и три склада. И почти все оказалось в одних руках.

— Мистера Вэнса.

— Его, миледи. — Он помолчал, поправил очки и заговорил суше, как обычно сообщал о собственном промахе. — Здесь, боюсь, я должен принести вам извинения. Вашего поручения относительно заказа в Сохо я не исполнил.

— Об этом позаботились другие люди.

Финч моргнул. Однако расспрашивать не стал. За время службы у меня он превосходно выучился не проявлять любопытства к тому, чего ему знать не полагалось.

— В таком случае позвольте изложить то, что мне все же удалось узнать. Хотя получил я эти сведения совсем не тем путем, на который рассчитывал. — Он перевернул лист. — Три дня назад я был в интендантстве по поводу наших накладных и встретил там мистера Бейтса. Он пребывал в дурном расположении духа и оттого сделался разговорчив сверх обыкновения.

— Что же его расстроило?

— Распродажа, миледи. После заключения мира Адмиралтейство избавляется от старых корпусов и выставляет их на торги. Одни идут на слом, другие покупают для переделки в торговые суда. Дело обычное, после войны так поступают всегда. Мистер Бейтс жаловался, что торги идут скверно: цены низкие, покупателей мало.

— Однако один покупатель все же нашелся.

— Совершенно верно. — Финч заглянул в заметки. — За одну только неделю он приобрел одиннадцать корпусов. Все крепкие, все одного разряда. И покупал, по словам мистера Бейтса, без бережливости: сразу называл такую цену, что прочие отступались.

— Мистер Финч, повторите мне слова Бейтса как можно точнее.

Поверенный посмотрел на меня с некоторым недоумением, но послушно уткнулся в записи.

— Он сказал: «Что за нужда покупать одиннадцать старых посудин, если каждую после того приходится ломать наполовину?» Я переспросил, и он объяснил, что переделка идет престранная. На торговом судне, говорит, прежде всего нужен вместительный трюм: каждый лишний фут грузового места приносит деньги. А здесь делают ровно обратное. Трюм режут, ставят поперечные переборки и добавляют железа в набор. Палубу тоже перебирают почти всю, подводя под нее лишние бимсы.

— Дальше.

— Дальше он говорил об орудийных портах. — Финч потер переносицу. — Когда старый военный корабль переделывают для торговли, лишние порты всегда закладывают. Здесь же их не трогают.

Он поднял голову и виновато развел руками.

— Простите, миледи. Я в морском деле не смыслю ровно ничего и передаю как слышал. Полагаю, всему этому имеется простое объяснение, известное каждому корабельщику.

— Объяснение есть.

В кабинете было тепло, в камине потрескивало, и за окном все так же скрипела тележка угольщика. Я сидела очень прямо и разглядывала чернильницу, а перед глазами у меня стояли чертежи, которые Радд раскладывал по всему полу чертежной, объясняя, почему под машину Уатта надо класть отдельный каменный фундамент.

Она весит десятки тонн. Она не лежит смирно, как тюки в трюме, а бьется днем и ночью, и каждый, кто ставил ее на мануфактуре, знает: слабое основание она разнесет за месяц. Переборки поперек трюма и железо в набор — это укрепление корпуса под тяжесть, которой он прежде не носил. Лишние бимсы под палубой — под груз, который стоит на месте и трясется.

Торговец берет с собой шесть или восемь орудий для острастки корсаров и не режет ради этого корпус. Одиннадцать перестроенных военных корпусов с укрепленным набором и новым нижним рядом портов — это не караван.

Оставшись одна, я долго сидела, не притрагиваясь к бумагам, вспоминая мокрый гравий, морось и герцога Кларенса, загибавшего пальцы: девять лет войны, долг, о котором министры говорят шепотом, налог на доход, два неурожайных года, флот, который нечем кормить. И его же слова про людей возле наследника, которые уже назначили следующего врага.

Люди, которых сегодня слушает принц, завтра садятся в министерские кресла. А тот, кто строит для них флот, садится туда вместе с ними…

Остаток дня я провела в кабинете, разбирая бумаги, которые с тем же успехом могла бы не разбирать вовсе. К пяти пришла Джейн напомнить, что пора одеваться: этим вечером нас ждали у Голдсмида, и леди Уилкс настоятельно советовала этим приглашением не пренебрегать…

Дом Голдсмида на Спринг-Гарденс сиял всеми окнами. У подъезда тянулась вереница экипажей; лакеи с факелами перекрикивались с кучерами, освобождая место для вновь прибывающих, а внутри оказалось столько народу, что первые полчаса мы продвигались по анфиладе едва ли быстрее, чем на прогулке по Сент-Джеймсскому парку в воскресенье.

Это не был бал и не был прием в старом смысле слова. Банкирский дом собрал под своей крышей тех, кто десять лет назад не сел бы за один стол: пэров и дельцов из Сити, министерских чиновников и корабельных страховщиков, вдовствующую герцогиню и господина, чье состояние было нажито на индиго. Мир перемешал их всех, и Голдсмид, умевший считать лучше многих, первым догадался, что теперь это одно общество.

В большой зале играл квартет, во второй гостиной стояли карточные столы, а между ними плыл гул, из которого то и дело выступали слова: Амьен, Париж, консоли, страховые премии, Ост-Индия.

Артур вел меня под руку, и перед нами расступались.

— Слышите? — заметил он вполголоса. — Ни одного слова о войне. Все говорят о деньгах. Так бывает ровно дважды: когда война кончилась и когда она вот-вот начнется, а знают об этом пока немногие.

Лорда Бентли я увидела у второго окна. Он мало переменился за эту зиму: то же холодное лицо, тот же безупречный черный сюртук, та же манера смотреть на человека, взвешивая, чего тот стоит. Но, заметив меня, он оставил собеседника и пошел навстречу сам, чем оказал мне честь, которой в этой зале не удостоился бы и министр.

— Леди Хавершем.

— Милорд.

— Признаться, я о вас справлялся. — Он поклонился Артуру. — Милорд, мое почтение. Я имел удовольствие вести дела с вашей супругой при обстоятельствах, в которых люди обыкновенно выказывают худшее, что в них есть. Она выказала лучшее.

— Мне это известно, — отозвался Артур. — Но благодарю.

Договорить нам не дали. Из толпы вынырнул плотный краснолицый господин с бокалом в руке.

— Бентли! Рассудите нас с Марчмонтом. Он уверяет, будто вест-индские бумаги сейчас в цене, а я говорю, что после мира сахар подешевеет и все это рухнет.

— Рухнет, — согласился Бентли равнодушно. — Только не оттого, что подешевеет сахар.

— Почему?

— Потому, Уилтон, что деньги оттуда уходят. Люди, державшие вест-индские бумаги, потихоньку их сбрасывают и перекладываются в иное. И, заметьте, не в консоли и не в землю.

— Во что же?

— В верфи и в железо. Причем охотнее всего берут то, что стоит на воде либо возле. Двое моих знакомых поручились по чужим обязательствам на суммы, которых я от них никак не ждал, и оба отвечали одинаково: дело верное, вложение оправдается года через два.

— Через два года! — фыркнул Уилтон. — За два года что угодно оправдается.

— Не что угодно. — Бентли поставил бокал на подоконник. — Верфь оправдывается либо когда растет торговля, либо когда начинается война. Торговля после мира вырастет, спору нет, только не настолько, чтобы окупить то, что они туда вложили.

Уилтон расхохотался, объявил, что Бентли, как всегда, мрачен сверх меры, и уволок Марчмонта к карточным столам.

— Прошу простить, миледи. Дурная привычка говорить вслух то, что следовало бы держать при себе.

— Напротив, милорд. Вы сказали мне нечто чрезвычайно полезное.

Он чуть склонил голову, не спросив, что именно, и отошел.

— Занятный человек, — заметил Артур, глядя ему вслед. — Из тех, кто говорит вслух вещи, за которые в этой зале принято брать деньги.

— Он ничего с этого не имеет.

— Поэтому и говорит. — Артур повернулся ко мне. — Впрочем, вы бледны. Что он вам сказал такого, чего я не расслышал?

— То, что подтвердило мои собственные подсчеты. Артур, я расскажу вам дома, — задумчиво проговорила, заметив леди Джерси у входа в гостиную.

Она тоже увидела меня и тотчас отделилась от своего кружка и двинулась навстречу сама, и я отдала бы многое за то, чтобы этого не произошло.

— Графиня Хавершем. — Черные глаза обежали меня от прически до подола за то время, которое понадобилось ей на приветствие. — Как вам идет замужество, дорогая. Право, я готова простить вам ваш Норфолк, если он производит такое действие.

— Леди Джерси.

— Вас не было в Лондоне целую вечность, и Лондон это заметил, что случается нечасто. Обыкновенно он замечает лишь тех, кто в нем остался. — Веер раскрылся. — Я, признаться, ожидала вас на своем мартовском вечере и была уязвлена.

— Я была в Норфолке, а в марте туда не вся почта доходит.

— Прелестная отговорка. Я непременно ею воспользуюсь. — Она улыбнулась своей ослепительной улыбкой, а потом чуть подалась вперед, и голос ее сделался тише на полтона. — Кстати, о тех, кто остался. Вы, полагаю, осведомлены о болезни моей матушки.

— Мне сказали, что графиня нездорова. Я огорчена.

— Вы огорчены, — повторила леди Джерси с наслаждением. — Как это мило сказано, дорогая. Я непременно запомню… Матушка нездорова с середины марта и, судя по всему, пробудет нездоровой еще долго. Мигрени, знаете ли, вещь упрямая. В особенности те, что начинаются не в голове.

Я промолчала.

— Не подумайте, что я злорадствую. Я ее дочь и питаю к ней ровно столько нежных чувств, сколько прилично выказывать матерям ее склада. Просто, видите ли, я знаю ее несколько дольше вашего. Всю жизнь она вела игру без единого промаха, чужие фигуры смахивала с доски одним движением веера и никогда не знала поражений… до этой зимы.

— Леди Джерси, я не вполне понимаю, о чем вы.

— Разумеется, не понимаете. И это весьма разумно с вашей стороны. — Веер сложился с сухим щелчком. — Я, надо заметить, наблюдала за этим всю зиму и не вмешивалась.

— Почему?

— Это было любопытно. — Улыбка сделалась шире. — А еще я никогда не вмешиваюсь в чужую партию прежде, чем пойму, кто выигрывает.

Она поглядела на меня еще мгновение, вполне удовлетворенная произведенным действием.

— Приезжайте ко мне, графиня. Я буду ужасно рада.

И отвернулась к подошедшей даме, не дожидаясь ответа, — в точности, как отворачивалась всегда.

Я проводила ее взглядом, пытаясь решить, что именно мне сейчас сообщили и почему после разговора осталось неприятное ощущение, будто леди Джерси знает значительно больше, чем пожелала сказать.

— Не трудитесь, дорогая.

Артур подошел сбоку и встал рядом со мной. В руке он держал бокал, к которому, судя по всему, почти не притрагивался.

— Вы слышали?

— Последнюю часть. Этого вполне достаточно. — Он посмотрел вслед леди Джерси, уже склонившейся к уху своей новой собеседницы. — Если Салли решила сообщить вам нечто полезное, она непременно завернет это в три загадки, две сплетни и одну угрозу, а потом будет искренне удивлена, почему вы не поблагодарили ее за ясность.

Я невольно улыбнулась.

— Она утверждает, что всю зиму за чем-то наблюдала.

— В таком случае можете быть уверены лишь в одном: она действительно наблюдала. Салли редко лжет о том, что видела. Она просто обладает удивительным даром оставить собеседнику самое неприятное занятие — самостоятельно догадаться, что именно он должен был понять.

— Вы меня успокоили.

— Я и не пытался. — Артур отпил из бокала и снова посмотрел в сторону Джерси. — Но если она пригласила вас к себе, значит, продолжение последует. До тех пор я бы не доставлял ей удовольствия ломать над этим голову.

— Легко сказать.

— Разумеется. Именно поэтому советы так приятно давать другим.

Он уже собирался что-то добавить, но вдруг прищурился, глядя поверх моего плеча в сторону карточной комнаты.

— Катрин, какое редкое везение. Там Мортлейк.

— И чем же вам так повезло?

— Я задолжал ему четыре гинеи в семьдесят девятом году.

— Двадцать три года назад?

— Именно. Еще немного и долг приобретет историческое значение. Я намерен наконец с ним рассчитаться, пока один из нас не умер.

Я рассмеялась.

— Ступайте, Артур.

Он слегка коснулся пальцами моей руки и направился к карточным столам, ловко прокладывая себе дорогу тростью. Я еще видела, как Мортлейк поднял голову, узнал его и расплылся в улыбке, а потом между нами прошла компания дам и оба исчезли из виду.

Оставшись у окна, я все еще невольно возвращаясь мыслями к странным словам леди Джерси. В зале становилось теснее, музыка из соседней комнаты почти тонула в голосах, лакеи с подносами пробирались между гостями, а возле дверей образовалась небольшая пробка из тех, кто одновременно пытался войти и выйти.

Я как раз решила последовать совету Артура и хотя бы до завтра выбросить Джерси из головы, когда совсем рядом, у меня за плечом, раздался мужской голос:

— Леди Хавершем? Прошу простить мою дерзость, но, полагаю, мы с вами уже знакомы. Правда, при обстоятельствах, которые вы предпочли бы забыть.

Я обернулась. Передо мной стоял тот самый джентльмен с постоялого двора у Тетфорда.

— Лорд Эшворт.

— Вы помните! — Он обрадовался так искренне, что я невольно улыбнулась в ответ. — Признаться, я приготовил целую речь для напоминания. «Миледи, мы с вами ловили котят в трех милях от Тетфорда» — фраза, после которой в приличном обществе обыкновенно отступают на два шага и оглядываются, нет ли поблизости лакея.

— Я запомнила вас как единственного человека, который не спросил, зачем мне это понадобилось.

— Я и теперь не спрашиваю. — Он чуть посторонился, пропуская даму с огромным веером, и снял с подноса проходившего лакея бокал. — Хотя, сознаюсь, вот уже несколько месяцев мучаюсь любопытством. Вы их вывезли?

— Всех четверых.

— И что с ними сталось?

— Один живет у леди Уилкс и почитается в Мэйфэре величайшей редкостью.

— Редкостью?

— Голубая кошка русских царей. Вывоз из России строжайше воспрещен, и моряки, которые доставляют их из Архангельска, рискуют головой.

Эшворт как раз поднес бокал ко рту и поперхнулся вином. Мне пришлось отвернуться, чтобы не рассмеяться.

— Простите, — выговорил он наконец, откашлявшись и промокнув губы платком. — Мне следовало догадаться, что эта история не могла закончиться обыкновенно. А прочие трое?

— Прочие трое сидят в Норфолке, разоряют мои корзины с рукоделием и не подозревают о своем высоком происхождении.

Он расхохотался так, что на нас обернулись от ближайшего окна. Пожилая дама с лорнетом даже задержала на Эшворте взгляд, затем перевела его на меня, и уголок ее рта неодобрительно поджался. Эшворт тоже это заметил.

— Боюсь, теперь я окончательно испортил вашу репутацию, миледи.

— Мою?

— Несомненно. Вы уже четверть часа беседуете с человеком, который смеется слишком громко и едва не подавился вином. Завтра мне останется лишь надеяться, что свидетели окажутся милосердны.

Я проводила глазами удаляющийся лорнет.

— Не думаю, что моя репутация настолько хрупка.

— Вот это я как раз заметил еще при нашей первой встрече.

Сказано было легко, почти шутливо, однако взгляд его на мгновение задержался на моем лице, и я не сразу нашлась с ответом. Вокруг нас по-прежнему шумела гостиная, у дальней стены кто-то смеялся, из музыкальной залы доносились скрипки, мимо протискивались люди, задевая друг друга рукавами, но почему-то именно в эту минуту все это немного отступило.

— Неужели охота за четырьмя котятами позволила вам составить обо мне столь определенное мнение?

— Не охота, а то, как вы ею занимались. — Эшворт чуть улыбнулся. — Большинство дам, оказавшись на постоялом дворе в дождливую ночь, сочли бы достаточным пожалеть несчастных животных и поручить дальнейшее кому-нибудь другому. Вы, насколько я помню, предпочли сами полезть за ними.

— Это звучит скорее как упрек в недостатке благоразумия.

— Я слишком благоразумен, миледи, чтобы упрекать даму в качестве, которого самому мне временами недостает.

Я рассмеялась.

— Ловко.

— Благодарю. Я надеялся, что вы не заметите.

— Тогда вам следовало сказать что-нибудь менее ловкое.

— Боюсь, с вами это затруднительно.

— Почему же?

Он сделал глоток и на мгновение задумался, будто вопрос действительно требовал ответа. За его плечом лакей распахнул двери в соседнюю гостиную, выпуская сразу нескольких человек, и поток гостей заставил нас отойти ближе к окну. Здесь было чуть свободнее, да и музыка звучала тише.

— Вы слушаете.

— Какое редкое достоинство.

— В этой гостиной — почти неприличное.

Я снова рассмеялась и невольно огляделась. В нескольких шагах от нас дородный господин в сливовом фраке уже добрых пять минут что-то внушал двум собеседникам, поочередно хватая их за пуговицы, словно опасался, что иначе оба немедленно сбегут. Один терпеливо улыбался, второй уже откровенно косился в сторону дверей.

— Пожалуй, вы правы.

— Разумеется, прав. Половина присутствующих здесь не беседует, а терпеливо ждет, когда другой, наконец, замолчит.

— А вы?

— Я сегодня оказался в более счастливом положении.

Вот теперь комплимент был совершенно очевиден, но произнес он его с таким спокойствием, что оставалось либо принять, либо сделать вид, будто я ничего не заметила. Я выбрала второе, хотя, судя по едва заметной улыбке Эшворта, обмануть его мне не удалось.

— Вы весьма искусно обходите опасные места, лорд Эшворт.

— Приходится. Ваш супруг находится где-то в двух комнатах отсюда, а я дорожу и хорошими манерами, и жизнью.

— Граф не настолько кровожаден.

— Тем хуже. С кровожадным человеком по крайней мере сразу знаешь, чего опасаться.

Он сказал это с таким серьезным видом, что я опять улыбнулась. Подбирать следующую тему или заполнять неизбежные светские паузы не приходилось: одна фраза цеплялась за другую сама собой. От сегодняшней музыки мы каким-то образом перешли к театру, от театра — к книгам, а потом к Лондону, где, по мнению Эшворта, невозможно пройти десяти шагов, не встретив человека, которого совершенно не желал видеть.

— Особенно на Бонд-стрит между двумя и четырьмя, — добавил он. — В этот час там, по-моему, собираются исключительно затем, чтобы удостовериться, кто еще не покинул столицу.

— А потом весь вечер обсуждать встреченных.

— И тех, кого не встретили. Последние даже интереснее: отсутствие человека всегда допускает гораздо больше толкований, чем его присутствие.

— Вы говорите так, словно сами этим занимаетесь.

— Я достаточно давно живу в Лондоне, чтобы знать правила, и достаточно плохо воспитан, чтобы временами ими пренебрегать.

— Второе мне пока заметить не удалось.

— Дайте мне время, миледи.

Я посмотрела на него поверх бокала.

— Это предупреждение?

— Просьба не составлять обо мне слишком хорошего мнения прежде срока. Мне будет трудно ему соответствовать.

— Весьма предусмотрительно.

— У человека моего возраста, должно быть, хоть одно достоинство.

От Лондона мы добрались до Норфолка, обладавшего, по мнению Эшворта, прямо противоположным достоинством.

— Там можно проехать десять миль и не встретить никого вообще, — заметил он. — В юности я считал это страшнейшим недостатком графства. Теперь начинаю подозревать, что был к нему несправедлив.

— Значит, вы хорошо знаете Норфолк?

— Не настолько хорошо, как следовало бы. Бывал несколько раз: охота, гости, один совершенно несчастный рождественский визит, во время которого дождь шел девять дней из десяти. Потом как-то не случалось. — Он сделал глоток и добавил с едва заметной улыбкой: — До остановки в Тетфорде.

Я тоже улыбнулась.

— И последнее путешествие, полагаю, окончательно примирило вас с графством?

— Она значительно улучшила мое мнение о постоялых дворах близ Тетфорда.

— Не могу разделить вашего восторга.

— У меня сохранились более приятные воспоминания.

Проговорив это, он тут же поднес бокал к губам, оставив мне самой решать, относились ли эти воспоминания к трактиру или к нашей встрече. Я предпочла не уточнять.

— А вам там нравится? — спросил он.

— Очень.

— Я почему-то так и думал.

— Почему?

Эшворт слегка повел бокалом, глядя, как вино скользнуло по стеклу.

— Потому что вы производите впечатление женщины, которой не слишком требуется толпа, чтобы не скучать.

— Это комплимент?

— Я очень надеялся выдать его за наблюдение.

— Опять не удалось.

— Сегодня мне решительно не везет.

— И все же вы продолжаете.

— Некоторые неудачи располагают к упорству.

Я встретила его взгляд, но лицо Эшворта оставалось совершенно невинным. Только в глазах мелькало веселье, и я начинала подозревать, что именно эта безупречно серьезная манера произносить вещи, которые серьезными не были, и делала его общество таким приятным.

— После нескольких месяцев в Хавершем-холле Лондон и впрямь кажется слишком шумным, — призналась я. — Здесь все происходит одновременно. Экипажи, визиты, музыка, разговоры… И каждый непременно желает быть услышанным.

— Желательно через всю гостиную.

Словно в подтверждение его слов, возле карточной комнаты раздался особенно громкий взрыв смеха, и несколько человек одновременно повернули головы.

— Именно.

— Не советую просить их говорить тише. Они решат, что вы их не слышите, и удвоят старания.

— Значит, спасения нет?

— Есть Норфолк.

— Вы удивительно быстро переменили мнение о графстве.

— У меня появились новые основания судить о нем благосклонно.

Я посмотрела на него.

— Какие же?

На этот раз он не ответил сразу. Улыбка осталась, но сделалась едва заметной, а взгляд, до сих пор то и дело уходивший к зале, задержался на мне.

— Вы, кажется, там счастливы.

Шутливость исчезла из его голоса так неожиданно, что я на мгновение растерялась.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю. — Эшворт улыбнулся уже совсем иначе, без прежнего озорства. — Именно поэтому сказал «кажется». Я собирался спросить вас прямо, но вовремя вспомнил, что подобные вопросы не задают замужней даме, с которой виделись лишь однажды.

— И решили вместо этого сами ответить за меня?

— Это показалось мне несколько менее невежливым.

— Ненамного.

— Тогда мне остается надеяться на ваше снисхождение.

Я помолчала. Можно было отшутиться, перевести разговор на погоду или на ту же музыку, и он, я не сомневалась, позволил бы мне это сделать. Именно поэтому отвечать оказалось легче.

— Мне там хорошо.

Эшворт посмотрел на меня и слегка склонил голову.

— Я рад.

И больше ничего не добавил. Почему-то именно это короткое «я рад», сказанное без улыбки и без привычной светской любезности, прозвучало искреннее всего, что он говорил мне до сих пор.

Из соседней комнаты донесся мужской голос, назвавший его по имени. Эшворт едва заметно повел бровью, но не отозвался. Через несколько мгновений позвали снова, уже настойчивее, и на этот раз он со вздохом поставил бокал на поднос проходившего лакея.

— Боюсь, теперь притворяться, будто я не слышал, будет невежливо даже по моим меркам. Миледи, я искренне рад был вас встретить.

— Даже несмотря на понесенный вашей репутацией ущерб?

— О своей я как-нибудь позабочусь. — Он улыбнулся. — За вашу, как мы уже установили, тревожиться совершенно незачем.

Он поклонился без лишней задержки, совершенно так, как и полагалось, и растворился среди гостей. Я еще несколько мгновений смотрела ему вслед, пока темный фрак не скрылся за плечами двух мужчин у дверей, а потом опустила глаза и обнаружила, что все это время так и держала в руке бокал, в котором не убыло и на треть. Я сделала глоток, машинально поискала глазами Артура у карточных столов и вместо него встретилась взглядом с леди Уилкс.

Она стояла у противоположной стены рядом с какой-то пожилой дамой и смотрела прямо на меня. Судя по выражению ее лица, уже довольно давно.

Я едва успела это понять, как леди Уилкс закончила разговор, сложила веер и решительно двинулась через гостиную, и через минуту лавандовый шелк оказался рядом.

— Дорогая, — произнесла она, подхватывая меня под локоть. — Я проявила совершенно несвойственную мне сдержанность и целых полчаса не подходила к вам. Теперь вы обязаны удовлетворить мое любопытство.

— Боюсь даже спрашивать.

— И совершенно напрасно. Я хочу знать только одно: когда вы успели познакомиться с мистером Вэнсом?

Я не сразу поняла вопрос.

— С кем?

— С мистером Вэнсом. — Веер леди Уилкс едва заметно качнулся в сторону дверей, где между двумя черными фраками еще мелькало знакомое плечо. — Тем самым Вэнсом, о котором я говорила вам еще в январе. Бристольский банкир, скупивший половину Саутуорка. Вы только что беседовали с ним не меньше получаса.

Я посмотрела туда, куда указывал веер.

Эшворт как раз остановился у дверей, отвечая кому-то на приветствие. Я видела его профиль и ту же легкую улыбку, с которой он несколько минут назад просил не составлять о нем слишком хорошего мнения прежде срока.

— Леди Уилкс, — произнесла я. — Этот джентльмен представился мне как лорд Эшворт.

— Ну разумеется, Эшворт! — Она всплеснула веером. — Он и есть Эшворт. Вэнс-Эшворт, дорогая. Родился Вэнсом, сыном весьма состоятельного бристольского банкира, а фамилию Эшворт вместе с гербом получил от бездетного дядюшки по матери, у которого к тому времени от прежнего состояния оставалось, кажется, немногим больше самого имени.

Веер ее задумчиво качнулся.

— В Сити его иначе как Вэнсом не зовут, а в свете он Эшворт. И, надо признать, обе половины своего имени он носит с одинаковым успехом…

Скрипки из соседней комнаты сделались вдруг оглушительно громкими. Я слышала, как за спиной кто-то втолковывает соседу, что консоли непременно поднимутся к июлю, слышала стук фишек, звон бокала о поднос, чей-то смех у карточных дверей. Слышала все сразу и не понимала ни единого слова.

«Скупает закладные на верфи с такой быстротой, словно вознамерился заложить собственный военный флот».

Леди Уилкс сказала мне это в январе, у камина на Кинг-стрит, между историей о сбежавшей дочери баронета и рассказом о проданной псарне. Сказала в шутку, а я ответила что-то про бристольские зубы и налила ей еще чаю.

«Одиннадцать корпусов. Переборки поперек трюма, лишние бимсы, новые порты ниже прежних. Машины особого образца, короткие и тяжелые, которые надо во что-то втиснуть».

— Вы бледны, дорогая.

— Здесь душно.

— Здесь невыносимо душно! — с готовностью подхватила леди Уилкс. — Я говорила Голдсмиду, что в апреле нельзя топить как в феврале, но эти банкирские дома топят по календарю, а не по погоде… Впрочем, о чем же вы с ним беседовали? Дорогая, весь Мэйфэр отдал бы годовой доход за эти полчаса.

Я поглядела в ту сторону, где его уже не было.

— О кошках, — растерянно ответила я.

Леди Уилкс подождала продолжения, не дождалась, посмотрела на меня с укоризной и удалилась к дамам у окна, совершенно уверенная, что я над ней потешаюсь и что она непременно выяснит правду сама.

Домой мы вернулись около полуночи. Артур, рассчитавшийся наконец с Мортлейком за долг двадцатитрехлетней давности, пребывал в отличнейшем расположении духа и говорил за двоих: кто как играет, кто разорился, кто женится, и почему Голдсмид при всех своих деньгах никогда не научится подавать портвейн. Я отвечала в нужных местах и смотрела в окно, где по мокрой мостовой ползли желтые пятна фонарей.

В холле нас встретила миссис Грант, доложила, что мастер Эдмунд спит с восьми часов и что из Норфолка пришло письмо от доктора Морриса, в котором нет ничего дурного.

Я поднялась к себе, отпустила Джейн, постояла у окна, глядя на пустую улицу, и, так и не переодевшись, пошла к мужу. Артур еще не ложился. Он сидел в кресле у камина, в халате поверх рубашки, и Питерс как раз выходил, унося снятый сюртук.

— Катрин? — Он поднял брови. — Час ночи.

Я прошла к столику, где стоял графин, налила себе вина и залпом выпила.

— Так… это уже любопытно. За все месяцы нашего знакомства вы проделывали подобное однажды, и в тот раз в моем доме объявился внук.

Я налила еще, на треть бокала, и села в кресло напротив.

— Артур, — сказала я. — Как вы полагаете, из герцога Кларенса вышел бы достойный правитель Англии?

Конец четвертой книги