Глава 30

— Его нужно показать свету, Берит. В Лондоне должны увидеть наследника Хавершемов и узнать о нем не из пересудов. Вам не о чем тревожиться: Дик и Норт не отойдут от Эдмунда ни на шаг.

— Ему только пятый год пошел, — с трудом выговорила Берит. — Он еще ни разу никуда не уезжал без меня, миледи.

Я это знала и, если бы дело заключалось только в предстоящем представлении, возможно, согласилась бы подождать еще несколько месяцев. Но оставить Эдмунда в Хавершем-холле ни я, ни граф не могли. Еще недавно этот четырехлетний мальчик был никому не известным сыном Чарльза, а теперь стал наследником графского титула и всего, что к нему прилагалось.

Объяснить это Берит я тоже не могла. Ей и без того стоило немалых сил отпустить сына впервые в жизни, а перечислять перед больной женщиной опасности, от которых я собиралась его увезти, было бы жестокостью.

— Поверьте, я охотно взяла бы и вас, — сказала я. — И Эдмунду было бы спокойнее. Но три дня дороги до Лондона… Моррис никогда этого не позволит.

Берит слабо улыбнулась.

— Доктор уже сказал мне то же самое.

— И я с ним совершенно согласна. Я буду с Эдмундом. И граф тоже. Питерс, Джейн, мистер Эймс… В дороге он будет спать в моей комнате. А Дик и Норт не оставят его одного даже в доме.

Берит отвернулась к окну, и я увидела, как дрогнул ее подбородок.

— Только возвращайтесь скорее, — тихо сказала она. — Больше я ни о чем не прошу.

— Обещаю. Я останусь в Лондоне лишь столько, сколько потребуют дела.

Сборы заняли пять дней, и почти все это время я провела в поездках. Мистер Радд сопровождал меня неотлучно: мы часами тряслись в карете, разбирали чертежи, спорили о сроках и останавливались на каждой стройке, где без меня могли принять решение, которое потом пришлось бы переделывать.

С Коббом мы объехали весь участок от среднего шлюза до нижнего. Радд то и дело просил остановить карету, выбирался в грязь, мерил что-то шагами, тыкал тростью в откосы и возвращался с очередным замечанием к собственным чертежам. Я оставила распоряжения по меньшей мере на месяц вперед: нижние затворы закончить к концу апреля, откосы у поворота укрепить фашинами, а едва установится теплая погода — приниматься за основание дороги от старого тракта.

— Без вас, миледи, управимся, — заверил Кобб. — Вы главное к июню возвращайтесь. До июня тут все ясно.

У Маршей мы осмотрели новый кламп, который уже вовсю дымил. Во дворе стучали деревянные формы, и прежнее почти заброшенное производство за считаные дни изменилось до неузнаваемости. Марш нанял четверых поденщиков из Хоу-Энда и еще двоих со стороны; под навесами теснились доски с сырым кирпичом, рабочие сновали между ними, а у ворот одна подвода едва успевала разминуться с другой.

Радд сразу исчез среди сушильных навесов и через несколько минут уже спорил с Сэмом о том, где лучше сложить новую партию кирпича, чтобы ее не залило первым же сильным дождем.

Сэм показал мне книгу, куда записывал каждую ходку. Вел он ее старательно, хотя в нескольких местах ошибся при сложении. Я поправила цифры карандашом и вернула ему журнал.

— Возчики ходят исправно, ваша милость, — доложил старик Марш. — Уэйты обе подводы гоняют, да с хутора Темпла еще двое взялись. Только дорога скверная. У Кларка на прошлой неделе ось треснула.

— Если ось сломана на нашей дороге, я ее оплачу. Пусть представит счет.

Потом мы добрались до меловых ям. Их было две: старая, за приходской церковью, и вторая, на земле Темпла — глубокая, давно заброшенная, с осыпавшимся краем. С приходом я договорилась о доле с добычи в пользу церкви, с Темплом — о плате за землю.

Радд тем временем спустился почти к самому дну второй ямы, долго рассматривал обнажившийся пласт и вернулся с белыми от мела сапогами и совершенно довольным видом.

— Этого нам хватит надолго, миледи.

— Надеюсь. Потому что третью яму искать будет накладно.

На обратном пути мы заехали к Хоббсу. Он как раз ставил печь для обжига извести. Яму в откосе уже обложили камнем, рядом громоздились корзины с мелом, а возле сложенных поленьев двое работников рубили хворост.

Радд немедленно полез осматривать кладку, а я расспросила Хоббса, хватит ли ему людей и топлива.

— Хватит, миледи. К майским дождям задуем. Мел уже возят.

— Только не торопитесь с первым обжигом.

— Я и не тороплюсь, — с достоинством ответил старик. — Это мистер Радд торопится.

Из-за печи донеслось возмущенное:

— Я все слышу, Хоббс!

А последние два дня я уже почти не выезжала: предстояло оставить на месяц не только стройки, но дом.

Шарлотте я доверила самостоятельно распоряжаться текущими мелкими расходами, особо предупредив насчет подрядчика из Тетфорда. Если тот явится с новыми расценками, ничего без меня не решать и постараться оттянуть ответ до мая.

— Значит оттянуть, — кивнула Шарлотта, аккуратно занося распоряжение в свою книжку. — Это я умею, миледи. У моего отца для подобных случаев имелась превосходная фраза: «Предмет представляется мне достойным самого внимательного рассмотрения».

— И долго он мог его рассматривать?

— Однажды — три месяца, миледи.

Я не удержалась от улыбки.

С Моррисом я говорила отдельно, поднявшись к нему в комнату. Он был со мной откровенен, как и всегда, и эта прямота нравилась мне куда больше туманных утешений, которыми врачи обыкновенно стараются успокоить родственников больного.

— Она держится, миледи, — произнес он, глядя на меня поверх очков. — И гораздо лучше, чем я смел надеяться. Но вы уезжаете почти на месяц, а я не возьмусь предсказать, что будет хотя бы через неделю.

Он снял очки и устало потер переносицу.

— Если произойдет что-либо дурное, я пошлю за вами нарочного в тот же час. И еще одно, миледи… не оставайтесь в Лондоне дольше, чем потребуют дела.

— Не останусь, доктор.

Выехали мы в понедельник, на самом рассвете, тремя экипажами.

В первом разместились мы с Артуром и Эдмундом; во втором следовали Джейн, Питерс, мистер Эймс и лакей, приставленный к мальчику; третий был целиком отдан сундукам и дорожной поклаже. Дик и Норт сопровождали нас верхом: один ехал впереди, другой держался позади последнего экипажа.

Берит вывезли на крыльцо в ее кресле, несмотря на промозглую утреннюю сырость. Она долго обнимала сына, потом наклонилась и что-то шепнула ему на ухо. Эдмунд кивнул с такой недетской серьезностью, что в новом дорожном сюртучке вдруг показался мне гораздо старше своих четырех лет.

Он крепился до самого поворота аллеи. Потом обернулся, увидел, что дом скрылся за дубами, и заплакал. Не всхлипнул, не попросился назад — просто отвернулся к окну, и по щекам одна за другой покатились крупные слезы. Я сделала вид, что ничего не заметила, и лишь крепче сжала его ладонь.

К вечеру мы добрались до Бери-Сент-Эдмундса и остановились на постоялом дворе в большом каменном здании с широким двором и вывеской, на которой был намалеван ангел, потерявший от времени половину крыла. Нам отвели три комнаты на втором этаже, а ужин подали отдельно, в небольшой гостиной: бараньи котлеты, холодный пирог с телятиной, свежий хлеб и на удивление хороший сыр.

Эдмунд ел мало и все поглядывал на дверь, точно ждал, что она вот-вот отворится.

Артур некоторое время наблюдал за ним, а затем отложил вилку.

— Сэр, я вижу, вас что-то тревожит. Что именно?

Мальчик поднял на него глаза, но ничего не ответил.

— В моем полку была одна любопытная особенность, — продолжил граф, наливая себе ячменного отвара. — В первую ночь на новых квартирах ни один новобранец не спал как следует. При этом каждый был уверен, что лишь он один лежит с открытыми глазами, пока остальные видят десятый сон.

— Почему?

— Потому что все вокруг чужое. Потолок, стены, звуки за дверью, даже постель. Первая ночь на новом месте редко бывает легкой, сэр. Даже для солдата.

— А потом?

— Потом наступает вторая, и она дается куда легче. Третью же вы, вероятнее всего, и вовсе не заметите.

Я поднялась из-за стола и ласково коснулась плеча мальчика.

— Идемте, сэр. Вы будете спать в моей комнате, за ширмой. Джейн уже положила вам грелку.

Он ничего не ответил, но на лестнице сам взял меня за руку и не выпускал до самых дверей.

Комната оказалась чистой, с широкой кроватью под пологом и небольшой низкой кроватью за ширмой, которую хозяйка приготовила по нашей просьбе. Джейн уложила мальчика, заботливо подоткнула одеяло и вышла. А спустя полчаса за ширмой раздался шорох, затем вздох, и Эдмунд едва слышно прошептал:

— Миледи?

— Да, сэр?

— А что делать, если не спится?

— Считать.

— Овец?

— Только не овец. Это скучно и, насколько мне известно, еще никому не помогало. Считайте все, что видели сегодня. С самого начала. Что было первым, что вторым, что встретилось потом. Если доберетесь до вечера и все еще не уснете — начинайте сначала.

— Первым был дуб, — донеслось из-за ширмы. — Тот, что у самых ворот… с обломанной веткой.

— Прекрасное начало. Что было потом?

— Потом мост. Потом мельница… Только не наша, чужая. Потом собака у калитки, черная…

На семнадцатом предмете голос оборвался. Я подождала немного, но продолжения не последовало, Эдмунд уснул.

Второй день дороги действительно оказался легче, а к третьему жизнь в карете и вовсе стала почти веселой. После завтрака, когда экипаж снова мерно застучал колесами по тракту, Артур с невозмутимым видом извлек из кармана сюртука колоду карт.

— Артур.

— Что такое, Катрин?

— Ему всего четыре года.

— Мне было шесть, когда отец впервые посадил меня за вист, — отозвался он, уже ловко тасуя колоду. — И, как видите, последствия оказались не столь пагубны, как можно было ожидать. На деньги мы, разумеется, играть не станем. Сэр, вы умеете считать хотя бы до десяти?

Эдмунд оскорбленно выпрямился на подушках.

— Я умею до ста!

— В таком случае, сэр, вы вполне подготовлены к большому свету.

Следующие полчаса они с увлечением играли в какую-то игру собственного изобретения Артура, где выигрывал тот, чья карта оказывалась старше. Эдмунд с азартом объявлял свои очки на всю карету, но проигрывать совершенно не умел: багровел, сопел и немедленно требовал реванша. Артур же побеждал с таким величественным достоинством, что мальчишка приходил от этого в еще большее негодование.

— Опять! — вскричал он. — Милорд, вы опять выиграли!

— Разумеется, — спокойно ответил граф. — Я старше вас на шестьдесят пять лет и почти все это время имел дело с картами, тогда как вы играете меньше часа. Было бы довольно обидно для меня, если бы результат оказался иным.

Он аккуратно собрал карты в стопку и посмотрел на мальчика поверх колоды.

— Но запомните одну вещь, сэр: проигрывать следует достойно. Человек, который сердится за карточным столом, сообщает противнику куда больше, чем намеревался.

— А если очень обидно?

— Тогда особенно.

Эдмунд глубоко задумался над этим наставлением, насупился и потребовал еще одну партию. Ее он тоже проиграл, но на сей раз промолчал — только засопел так громко и выразительно, что его было слышно даже сквозь грохот колес и поскрипывание рессор.

После полудня карты, наконец, наскучили, и настал мой черед развлекать нашего маленького путешественника.

— Я вижу нечто, — объявила я, глядя в окно, — чего не видите вы. И начинается оно на «мэ».

— Мельница! — тут же выпалил Эдмунд.

— Нет.

— Мост! Мужик! Мешок!

— Ничего подобного.

Он перебрал все, что успевал заметить за окном кареты, извелся окончательно и, не выдержав, воззвал к деду. Артур лениво посмотрел наружу, на серую пелену дождя, затем перевел взгляд на меня.

— Морось, графиня.

Эдмунд возмущенно повернулся ко мне.

— Милорд жульничает!

— Милорд, вы наверняка играли в это прежде!

— Я играл в это, графиня, еще при короле Георге Втором, — с невозмутимым хладнокровием отозвался Артур, — и уверяю вас: уже тогда все жульничали совершенно одинаково.

Он удобнее устроился на подушках и прикрыл глаза.

— Ваш ход, сэр. Загадывайте.

Эдмунд задумчиво надул губы, загадал нечто на «ка» и через десять минут был уличен в том, что имел в виду карету, в которой мы сами сидели. Последовал долгий и жаркий спор о том, позволено ли загадывать предмет, внутри которого находишься. Артур с самым серьезным видом утверждал, что правила этого прямо не запрещают; я требовала признать подобный прием чистейшим мошенничеством; а Эдмунд, почувствовав неожиданную поддержку деда, защищал свою позицию с пылом начинающего барристера.

В конце концов решение вынесли в его пользу, но со строгой оговоркой: впредь подобные хитрости должны объявляться заранее.

Потом мы принялись за другую игру: один загадывал предмет, а остальные пытались добраться до ответа вопросами, на которые разрешалось отвечать только «да» или «нет». Затем отгадывали загадки, которые мистер Эймс задавал Эдмунду на уроках, а когда надоело и это, Артур принялся рассказывать о предках, чьи портреты украшали галерею Хавершем-холла.

Он привирал без всякого стыда: один из его прадедов к концу рассказа едва не спас Карла Второго, другой каким-то чудом оказался при Бленхейме сразу в трех местах, а третьему Артур приписал любовницу-француженку, существование которой, судя по блеску в его глазах, придумал только что.

Эдмунд все это слушал, приоткрыв рот от изумления.

К вечеру третьего дня за окнами кареты потянулись первые лондонские предместья. Эдмунд к тому времени уже крепко спал, привалившись к моему боку, и все еще сжимал в кулачке карту — валета, с боем выигранного у деда в последней партии.

Артур долго и молча смотрел на него, а затем произнес негромко:

— Знаете, Катрин, в чем главная беда с детьми? Они приучают к себе куда быстрее собак, а живут, как правило, гораздо дольше нас. В моем возрасте следовало бы быть осмотрительнее с привязанностями, но, как выяснилось, должной твердостью я не обладаю.

Я ничего не ответила, лишь поправила сползшее с плеча Эдмунда одеяло и крепче прижала его к себе.

За окнами тем временем редкие дома сменились сплошной застройкой, дорога заполнилась экипажами, телегами и всадниками. Чем ближе мы подъезжали к центру, тем гуще становился угольный чад и громче городской шум. После норфолкской тишины особенно резали слух крики уличных торговцев, скрежет окованных железом колес по мостовой, звон колоколов и брань возниц, застрявших на перекрестке у Холборна.

Эдмунд проснулся от шума, тут же прилип носом к прохладному стеклу и уже не отрывался от него до самой Кинг-стрит.

Вопросы посыпались один за другим.

Почему дым такой черный? Почему та женщина несет корзину прямо на голове? Куда едет столько карет? И почему у мальчика на углу совсем нет башмаков?

На последний вопрос я так и не сумела найти подходящего ответа.

Дом на Кинг-стрит встретил нас светом во всех окнах. Миссис Грант ждала на крыльце в своем неизменном темном платье, и по ее невозмутимому лицу невозможно было догадаться, что известие о нашем приезде она получила лишь накануне вечером.

— С благополучным прибытием, миледи. Милорд.

— Миссис Грант, я перед вами виновата, — проговорила я, переступая порог. — Оставить вам всего один день на приготовления было настоящим варварством.

— Полагаю, миледи, в следующий раз вы известите меня хотя бы за два дня, — ровным тоном отозвалась экономка. — Тогда дом будет готов совершенно, а не почти.

Она приняла у меня накидку, передала ее лакею и лишь после этого, выдержав свою обычную безукоризненную паузу, продолжила:

— Комнаты протоплены со вчерашнего вечера. Для его сиятельства приготовлена южная спальня. Для молодого джентльмена — комната рядом с вашей.

Артур оглядел холл, изогнутую лестницу, узкий проход к гостиной и лакея, принимавшего у него редингот.

— Тесновато, — заключил граф. — И превосходно. В моем доме на Сент-Джеймс-сквер сейчас впору хранить мясо, а чтобы привести его в состояние, пригодное для обитания, потребовалась бы по меньшей мере неделя. Здесь же тепло, уютно и до Сити куда ближе.

Следующие два часа ушли на обычные хлопоты. После трех дней в карете хотелось горячей воды, чистого белья и возможности, наконец, вытянуть ноги. Джейн разобрала мои сундуки, Питерс занялся Артуром, а Эдмунда, утомленного дорогой и лондонскими впечатлениями, вскоре уложили спать.

К столу мы с Артуром спустились вдвоем. Миссис Грант подала поздний обед в малой столовой, и впервые за несколько дней мне никуда не хотелось торопиться. Можно было спокойно допить кофе, не думая о том, сколько миль осталось до следующей остановки и успеем ли добраться туда засветло.

Впрочем, отдых оказался недолгим. Я едва поставила чашку на блюдце, когда из холла донеслись женские голоса и шелест юбок. Мадам Лефевр явилась точно в назначенный час и привезла с собой двух помощниц: одна несла папку с образцами, другая — коробки и свертки.

Выслушав меня, портниха сразу посерьезнела.

— Для представления ко двору, миледи?

— Да. Прием через неделю.

— Тогда я обязана вас предупредить, что для представления потребуется придворное платье, миледи. То, в чем сейчас появляются на балах и больших вечерах, решительно не годится. Придворные правила меняются куда медленнее моды.

— Насколько медленнее? — осторожно спросила я.

— Обручи обязательны, миледи.

Я решила, что ослышалась, и даже отставила чашку.

— Обручи?

— Именно. Боковые. Юбка должна иметь положенную ширину.

Она развела руками, показывая нечто настолько необъятное, что одна из помощниц поспешно отступила на шаг, едва не задев сложенные рядом коробки.

— И шлейф, разумеется. А для представления — перья.

— Какие еще перья?

— Страусовые, миледи. В прическу.

Несколько мгновений я молча смотрела на нее, пытаясь соединить все перечисленное в одном платье.

— Мадам, но талию теперь носят под самой грудью.

— Совершенно верно, миледи.

— И к этой талии полагаются боковые обручи?

— При дворе — да.

— Но как это вообще выглядит?

Впервые за весь разговор невозмутимое лицо мадам Лефевр дрогнуло.

— Не лучшим образом, миледи.

Я моргнула.

— Простите?

— Это выглядит дурно почти на всех, — с достоинством пояснила она. — Включая принцесс и герцогинь. Модные листки над этим смеются, французы — еще громче, и, полагаю, наши внуки однажды присоединятся к ним. Но лорд-камергер не станет справляться о том, что нынче принято носить на балах. Если вы желаете быть представленной, придется соблюдать установленную форму.

В дверях отчетливо хмыкнули. Артур стоял в проеме, опираясь на трость, и даже не пытался скрыть удовольствия от услышанного.

— Милорд, вам смешно? — спросила я, оборачиваясь к нему.

— Напротив, графиня. Мне чрезвычайно отрадно.

Он неспешно прошел к креслу, сел и положил обе руки на набалдашник трости.

— Двадцать лет я наблюдал, как английские дамы вынуждены входить в двери боком, и все надеялся дожить до конца этого безобразия. Не дожил и теперь, признаться, даже рад.

— Не понимаю, что именно вас так радует.

— Справедливость, дорогая. Женщина, которая перестроила мой дом, прокладывает канал и едва не свела с ума герцога Кларенса, теперь сама будет вынуждена входить в королевскую приемную боком, как все прочие смертные.

— Вы вполне могли бы промолчать.

— Безусловно, — невозмутимо согласился Артур. — Но тогда я лишился бы значительной части удовольствия от этого дня.

Мадам Лефевр, к ее чести, не улыбнулась ни разу. Только одна из помощниц поспешно опустила голову над раскрытой коробкой.

В конце концов мы остановились на плотном белом атласе для платья и тяжелом шлейфе цвета старого золота. Мерки с меня сняли заново — придворный наряд требовал совсем иной посадки, — и мадам Лефевр пообещала первую примерку уже через три дня.

— За такую срочность, разумеется, придется заплатить особо, миледи.

— Я ожидала этого.

— И еще одно.

Уже у дверей портниха остановилась и оправила манжету.

— Обручи мы вам предоставим. У меня имеется несколько подходящих каркасов. Большинство дам, которым они нужны лишь для появления при дворе, предпочитают брать их напрокат. Заказывать новые ради нескольких часов было бы совершенно излишне.

— Не стану спорить хотя бы с этим, — вздохнула я.

Вечером, незадолго до ужина, прибыла леди Уилкс. Записку я отправила ей сразу по приезде, и ответ последовал без промедления.

— Дорогая! Милорд! Какое счастье. Едва получив вашу записку, я отправилась к вам. Хотя, должна заметить, известие о вашем приезде меня нисколько не удивило. Миссис Фицпатрик уже знала, что вам шьют придворное платье. От кого узнала миссис Фицпатрик, я не спрашивала, но подозреваю, что к завтрашнему утру весь Мэйфэр будет осведомлен о цвете вашего шлейфа.

— Боюсь, к завтрашнему утру Мэйфэр будет знать о нем больше меня.

— Несомненно. И половина уже требует объяснить, отчего вас представляют только теперь.

— Полагаю, прежде это было несколько затруднительно, — с улыбкой заметила я.

— Совершенно верно, дорогая. Но вслух этого никто не скажет, следовательно, ничего подобного никогда не происходило.

Она устроилась в кресле и тут же повернулась к Артуру:

— Милорд, вы превосходно выглядите. Норфолк вам решительно к лицу, что я нахожу крайне возмутительным. Вам полагалось там зачахнуть от скуки, и мы все были к этому совершенно готовы.

— Я искренне стараюсь не разочаровывать знакомых, леди Уилкс, — отозвался Артур, — но с годами это удается все хуже.

— Ах, не кокетничайте, граф! — Она раскрыла веер. — Впрочем, я привезла вам новости. И признаюсь сразу: главным образом потому, что не могла допустить, чтобы вы услышали их от кого-нибудь прежде меня.

Леди Уилкс выдержала паузу, которой позавидовала бы актриса из Друри-Лейн.

— Мир, разумеется, подписан. Двадцать пятого, в Амьене. Известие достигло Лондона двадцать восьмого, и с тех пор столица, насколько я могу судить, пребывает в состоянии непрерывного праздника.

— Мы слышали, — сказал Артур.

— Слышали! Но вы не видели Лондон. Иллюминации продолжались три ночи. У Мэншн-хауса выставили транспарант «Мир и изобилие», который толпа умудрилась повалить в первую же ночь. На следующий день поставили новый и приставили к нему констеблей. Лорд Корнуоллис возвращается, и теперь в салонах спорят, чем его наградят, словно на нем осталось свободное место для еще одного ордена.

— Что еще? — спросил Артур, явно понимая, что ради одной иллюминации леди Уилкс к нам не примчалась бы.

Она немедленно понизила голос.

— Герцог Кентский назначен губернатором Гибралтара.

— Вот как, — произнес Артур, чуть приподняв бровь.

— Именно. И объявили об этом, представьте себе, еще до подписания мира. Теперь все толкуют о величайшем королевском доверии. Гибралтар! Ключ к Средиземному морю, гарнизон, который, если верить слухам, давно забыл, что такое дисциплина. Кому же еще поручить приводить его в чувство, как не его высочеству Эдуарду с его знаменитой любовью к муштре? Леди Мортон уверяет, будто король лично настоял на назначении, желая тем самым показать…

— Я нисколько не сомневаюсь, что король настоял на нем лично, — сухо перебил Артур.

— Вот видите! — просияла леди Уилкс. — Вы совершенно того же мнения. Говорят, его высочество отправится к месту службы уже в мае. Проводы, разумеется, будут весьма пышными.

Она отпила чаю, вполне довольная произведенным впечатлением, и, кажется, не заметила, что в гостиной на несколько мгновений стало тихо.

— А Мэйфэр тем временем пустеет буквально на глазах. Вы не поверите, дорогая: едва стало ясно, что мир заключен, все бросились во Францию. Все, кто способен достать место на пакетботе. В Дувре не протолкнуться, каюты разобраны на недели вперед. Лорд Ярмут тоже уехал.

— Ярмут? — переспросила я.

— На прошлой неделе. И, говорят, в спешке, хотя теперь все уезжают так, словно Париж исчезнет, если они не увидят его до мая. Впрочем, Ярмуту давно следовало переменить воздух. Последние недели о нем говорили такое, чего я решительно не стану повторять в присутствии его сиятельства. Скажу лишь, что в двух домах, куда прежде он мог явиться без приглашения, теперь не отвечают даже на его записки.

— Прискорбная перемена, — заметил Артур.

— И совершенно заслуженная. Я всегда говорила, что этот человек дурно кончит, и начинаю опасаться, что оказалась права.

Она отпила еще глоток, затем словно вспомнила нечто гораздо более занимательное и подняла палец.

— Ах да! Графиня Уэстморленд больна.

Я поставила чашку на блюдце.

— Серьезно?

— Мигрени! — Леди Уилкс произнесла это слово так, словно диагноз объяснял решительно все. — Ужаснейшие мигрени, дорогая. Она не принимает уже вторую неделю, отменила три вечера и, говорят, велела держать шторы задернутыми во всем доме. Я послала записку и получила ответ от ее компаньонки: графиня искренне благодарит и просит ее извинить.

Веер приблизился к губам.

— Но между нами, дорогая, эти мигрени начались еще в середине марта. А на прошлой неделе я встретила доктора Бейли у Кавендишей и спросила о ее здоровье. Он отвечал с такой осторожностью, что я немедленно заподозрила худшее.

— И что же вы считаете худшим?

Леди Уилкс с тихим щелчком сложила веер.

— Что она совершенно здорова.

Артур издал неопределенный звук, который я предпочла не заметить, а сама леди Уилкс, сделав глоток уже остывшего чая, легко перешла к следующим новостям.

Она пробыла у нас до самого ужина, успев пересказать еще с дюжину городских сплетен, искренне восхититься Эдмундом — «Господи, дорогая, да это же старый граф в миниатюре! Я прекрасно помню тот портрет в галерее!» — выпить три чашки чая и взять с меня обещание не принимать ни одного приглашения, прежде чем я посоветуюсь с ней. Уже прощаясь, она задержалась у дверей.

— И еще одно, Катрин. В четверг у Голдсмида музыкальный вечер. На вашем месте я непременно поехала бы.

— Почему?

— Потому что там будет весь Сити и добрая половина людей, с которыми вам теперь придется иметь дело в Уайтхолле. А после заключения мира эти два общества, уверяю вас, стали гораздо ближе друг к другу, чем им хотелось бы признавать.