Глава 8

В ванной стоит туман. Густой, влажный пар, пахнущий океаном, солью. Дорогим гелем для душа. Зеркало запотело, но это к лучшему. Оно скрывает мое искаженное яростью лицо.

Шум воды заглушает мои шаги, хотя я уже и не стараюсь красться. Я иду убивать. Ну, или как минимум — калечить.

Сквозь матовое стекло душевой кабины виден силуэт. Огромный, размытый контур горы. Он стоит под струями воды, откинув голову назад, упираясь руками в стену. Беззащитный? Черта с два. Такие, как он, не бывают беззащитными даже во сне.

Я распахиваю стеклянную дверь рывком.

— Ты! — кричу я, и мой голос срывается на визг. — Вор! Ублюдок!

Я замахиваюсь. Это глупо, я знаю. У меня в руке столовый нож с закругленным концом, которым можно разве что масло на хлеб намазать или перепилить стейк за полчаса. Но мне плевать. Я хочу, чтобы ему стало больно. Или страшно.

Артем реагирует быстрее, чем я успеваю моргнуть. Он не пугается, не закрывается руками. Он просто разворачивается, и его мокрая рука выстреливает вперед, перехватывая мое запястье в воздухе.

Резко. Жестко.

Меня дергает вперед, я поскальзываюсь на мокрой плитке и влетаю прямо в кабину, под горячие струи воды. Прямо в него.

Вода мгновенно пропитывает мою футболку (его футболку!), волосы липнут к лицу. Нож со звоном падает на поддон.

— Ты совсем с ума сошла? — перекрикивает он шум воды.

Он держит мои руки, прижимая их к своей груди. Мы стоим под душем вдвоем. Я — в одежде, он — без одежды.

Мой взгляд невольно скользит туда… и словно ошпарившись, отводится в сторону, а следом — обратно вверх, возвращаясь к его глазам. В них — настоящая бирюзовая буря. Разъяренные.

— Отпусти! — я пытаюсь вырваться. — Ты все подстроил! Я нашла письмо! Это ты приказал своим людям обокрасть нас!

Артем сжимает меня так, что я вздрагиваю.

— Ты о чем? Какое еще письмо?

— От S. V.! — громко говорю я ему в лицо, глотая воду. — «Ребята готовы зайти в адрес»! «Методы изъятия»! Это твоих рук дело! Для чего тебе эта проклятая бутылка? Флешка? На счету все равно не было нужной суммы, чтобы покрыть долги! Ты… ты жестокий человек! Ты просто хотел сломить моего отца, чтобы он отдал помещение без боя!

Артем замирает. Вода стекает по его лицу, по мощной шее, по шрамам на груди. Он смотрит на меня, и в его глазах ярость сменяется пониманием.

Он одним движением выключает воду. Мы стоим в тишине, которую нарушает теперь мое тяжелое дыхание и звук капель, падающих с нас на пол.

— Вылезай, — командует он ледяным тоном.

— Не буду я…

— Вылезай! — рявкает он так, что я пулей вылетаю из кабины.

Он выходит следом, не стесняясь своей наготы. Спокойно берет полотенце, обматывает бедра. Поднимает с пола мокрый, скомканный листок — распечатку того самого письма, которую я сжимала в кулаке вместе с ножом.

Разглаживает его на столешнице у раковины. Читает.

Я стою, дрожа от холода и адреналина, готовая снова кинуться на него.

— Дура, — выносит вердикт он, поворачиваясь ко мне.

— Что⁈

— S. V. — это Сергей Воронов. Мой начальник службы безопасности, — Артем тычет пальцем в бумагу. — «Методы изъятия» — это, в первую очередь, юридический термин. Это означает прислать судебных приставов с исполнительным листом. «Зайти в адрес» — это опись имущества, Аня. По закону.

— Ты врешь, — шепчу я, но уверенность начинает таять. — Там написано «надавить». Там написано «когда никого не будет дома»!

— Надавить психологически! Припугнуть судом! — он делает шаг ко мне, нависая скалой. — Я веду бизнес жестко, да. Я акула, но я — не домушник. Я не посылаю своих людей воровать бутылки с ликером у стариков. Пусть хоть они трижды дизайнерские. Я не давал отмашек на эту записку. Мне это нахрен не нужно, когда я могу все сделать законно.

— Но бутылка пропала именно тогда!

— Совпадение, — отрезает он. — Но я допускаю, что кто-то из моих людей мог проявить «инициативу», не поставив меня в известность. Оставим этому варианту право на существование. Если это так — я закопаю этого идиота. Я не приказывал никому ничего воровать.

Он смотрит мне прямо в глаза. Открыто. В его взгляде нет лжи. Есть злость, усталость, но не ложь. Я умею чувствовать фальшь, и это не она.

Я опускаю плечи. Нож валяется в душе. Я стою мокрая, жалкая, в прилипшей к телу футболке, которая теперь просвечивает, не оставляя простора для фантазии.

Артем опускает взгляд на мою грудь. Его ноздри раздуваются. В тесной ванной вдруг становится невыносимо жарко, несмотря на остывающий воздух.

— Прикройся, — хрипло говорит он, кидая мне второе полотенце. — А то я забуду про пункт восемь один.

Я ловлю полотенце, прижимаю к груди.

— Я тебе не верю, — говорю я, но уже без прежней злости. — Пока не верю.

— Твое право, — он отворачивается к зеркалу, вытирая лицо. — Тебе мама не говорила, кстати, что нельзя кидаться на людей с ножом? Что у тебя вообще было в голове в этот момент? И что ты хотела сделать ножом для масла? Размазать меня по хлебушку?

— Моя мама умерла в аварии, — жестко парирую я. — Я подумала, что раз ты мне лжешь — моя жизнь не в безопасности. А лучшая защита, как известно — нападение.

— На будущее, Ромашка: не приходи с ножом для масла к человеку, который голыми руками справляется с противником. Можешь пораниться.

— Куда мне деть эту энергию? — спрашиваю я в пустоту. — Она меня сейчас буквально переполняет.

Артем смотрит на меня через отражение в зеркале.

— Переполняет? В некотором смысле — это хорошо. Злость — это топливо.

Он разворачивается.

— Марш в комнату. Надень спортивную форму. Я купил тебе комплект. Жду в зале через пять минут.

— Зачем?

— Поработаем над твоей физической формой. Или хотя бы научим бить так, чтобы не сломать себе запястье при первом же замахе.

Спортзал в его квартире — это место силы и упорства. Здесь пахнет резиной и железом. Я стою в обтягивающих леггинсах и спортивном топе. Артем, уже в сухих шортах и майке бинтует мне руки.

Это неожиданно откровенный процесс.

Он стоит передо мной, держа мою ладонь. Его грубые пальцы ловко наматывают эластичную ленту, фиксируя каждый сустав.

— Не сжимай пальцы, расслабь, — командует он тихо.

Его дыхание касается моего лба. Я чувствую тепло его тела. Он сосредоточен, серьезен, и почему-то сейчас напоминает не боксера, а врача или скульптора.

— Запястье должно быть жестким. Иначе вывихнешь. Вот так.

Он заканчивает бинтовать, проверяет плотность.

— Теперь встань в стойку. Левая нога вперед. Правая чуть сзади, на носке. Колени мягкие. Ты не столб, Аня. Ты пружина.

Я встаю, копируя его позу.

Он обходит меня вокруг. Тычет пальцем мне в поясницу.

— Не прогибайся. Собери пресс. Жопу не отклячивай, это не тверк, а бокс.

— Хам, — выдыхаю я.

— Тренер, — поправляет он. — Руки выше. Закрой подбородок. Это твоя кнопка «выкл». Пропустишь сюда — свет погаснет.

Он встает напротив меня. Надевает лапы.

— Бей. Прямой левый. Джеб.

Я бью. Неуклюже, слабо.

— Плохо, — констатирует он. — Ты бьешь рукой. А надо бить телом. Импульс идет от ноги. Толкнись пяткой, поверни бедро, вложи плечо. Представь, что твоя рука — это камень на веревке. Выбрось его.

Он подходит сзади. Кладет свои огромные руки мне на талию. Меня прошибает током.

— Вот здесь, — он поворачивает мои бедра. — Чувствуешь скручивание?

— Я чувствую, что ты меня лапаешь, — шепчу я, теряя концентрацию.

— Я корректирую твою биомеханику, — его голос звучит прямо над моим ухом, вибрируя в позвоночнике. — Отключи девочку, Ромашка. Включи бойца. Представь, что перед тобой тот, кого ты ненавидишь. Илона. Бандиты. Или я. Особенно я.

— С чего ты взял, что я ненавижу Илону?

Я чуть поворачиваюсь и смотрю на Артема. Его глаза блестят, и он лукаво улыбается.

— Я не слепой. И могу трезво оценивать ситуацию.

— Чтобы ты понимал, после этих слов я точно представляю тебя, — киваю я. — О да.

— Ромашка-а, — порицательно цокает он, а потом рявкает: — Бей! — отскакивает и подставляет лапу.

Я закрываю глаза на секунду, вспоминаю письмо, бутылку без флешки, ухмылку Илоны. Внутри поднимается темная волна.

Я толкаюсь ногой, скручиваю корпус и выбрасываю руку. Хлоп.

Звук удара получается звонким, плотным. Лапа в руке Артема дергается.

— Неплохо, — его глаза загораются. — Еще! Джеб, джеб, кросс! Левой, левой, правой!

Я начинаю бить. Хлоп. Хлоп. Бах.

С каждым ударом из меня выходит яд. Выходит страх за отца. Выходит обида. Я бью по лапам, но вижу перед собой все свои проблемы и разбиваю их в пыль.

Артем двигается вокруг меня, заставляя работать ногами.

— Дыши! Выдох на ударе! Тс-с! Тс-с! Не закрывай глаза! Смотри на цель!

Мы работаем десять минут. Двадцать. С меня льет пот. Мышцы горят огнём. Кажется, я сейчас выплюну легкие. Но я не могу остановиться. Это затягивает.

В какой-то момент я увлекаюсь. Артем делает обманное движение, я проваливаюсь вперед, теряя равновесие. Он ловит меня. Одной рукой перехватывает за талию, другой прижимает к себе, чтобы я не упала.

Мы замираем. Я вишу в его руках, прижатая спиной к его груди. Мое сердце бьется так сильно, что кажется, резонирует с его сердцем.

Мы оба тяжело дышим… Запах пота, адреналина и… взаимного напряжения.

— У тебя хороший хук, — говорит он мне хрипло в макушку. — Для той, кто просто хлопает в ладошки.

Я поворачиваю голову. Наши лица снова опасно близко.

— Я представляла, что бью тебя по печени, — шепчу я.

— Похвально.

— Буду знать.

Он не отпускает меня. Его рука на моем животе (прямо поверх мокрого от пота топа) задерживается на мгновение. И в этом жесте чувствуется что-то большее, чем тренировка.

Я должна вырываться и напомнить про контракт. Но я стою, замерев, и позволяю этому моменту длиться.

— Почему ты такой… злой? — спрашиваю я тихо. — Почему тебя называют «Робуста»? Дело ведь не только в стиле боя.

Артем замирает. Его рука останавливается. Он медленно разжимает объятия и отходит. Садится на скамью, размазывает бинты. Магия момента разрушена, но осталось странное послевкусие откровенности.

— Робуста — это сорт, который выживает там, где арабика дохнет, — говорит он, глядя в пол. — Он неприхотливый. Жесткий. В нем в два раза больше кофеина и горечи.

Он поднимает на меня взгляд. Впервые я в нем вижу что-то похожее на глубокую, застарелую боль.

— Меня предали, Аня. Люди, которым я доверял больше, чем себе. Три года назад. Я потерял все — семью, деньги, титул. Моя жена (не Илона, естественно, а женщина, что была до нее) ушла к моему лучшему другу, прихватив со счетов все, что могла.

Я молчу, шокированная. В прессе об этом не писали.

— Я поднялся со дна, — продолжает он жестко. — Вернул титул. Заработал новые миллионы. Но я усвоил урок: никому нельзя верить. Если ты мягкий — тебя выпьют и выбросят. Если ты горький — тебя будут бояться и уважать.

Он встает, подходит ко мне. Теперь я вижу не просто машину для убийства, а человека, покрытого шрамами — и снаружи, и внутри.

— Я проверил тебя, Ромашка, — признается он. — Я пробил всю твою подноготную до седьмого колена. Не чтобы уничтожить, а потому, что я думал, что ты подсадная утка. Что тебя подослали конкуренты, чтобы снова меня подставить. Слишком уж ты красиво появилась: бедная девочка, злой боксер, скандал…

— И что? — спрашиваю я дрожащим голосом. — Убедился?

— Убедился, — он берет мою руку, подносит к своим губам, но не целует. Замирает на секунду, смотря мне прямо в глаза, а потом прижимается щекой к моим забинтованным костяшкам. — Ты настоящая. И ты тоже с шипами. Это редкость.

— И что теперь? — спрашиваю я, чувствуя, как все внутри переворачивается от этого жеста.

— Теперь мы в одной лодке, — он отпускает мою руку. — Я не крал твою бутылку, Аня. Но я найду того, кто это сделал. Это дело чести.

— А что если это был кто-то из твоих? — вспоминаю я фразу про «инициативу».

Артем мрачнеет.

— Тогда молись за него. Потому что я его уничтожу.

В этот момент в дверь звонят. Настойчиво. Тревожно.

Артем напрягается.

— Жди здесь.

Он выходит. Я слышу, как он открывает дверь. Слышу голоса.

И вдруг — грохот. Звук падающего тела.

— Артем⁈ — я срываю с себя перчатки и бегу в коридор.

На пороге стоят люди в форме. ОМОН. Маски, автоматы.

Артем лежит на полу лицом вниз, руки за головой. На нем сидит боец, прижимая дуло к затылку.

— Стоять! — орет второй, наводя автомат на меня. — Лицом к стене!

— Что происходит? — кричу я.

В квартиру заходит человек в штатском.

Щуплый.

— Гражданин Морозов, — говорит он. — Говорят, вы тут незаконно храните предметы, имеющие особую ценность? Статья сто шестьдесят четыре, сто девяносто один уголовного кодекса…

Я смотрю на Артема. Он поднимает голову. Его взгляд встречается с моим. В нем нет страха. В нем — холодная ярость.

Следователь кивает бойцам.

— Грузите его. А девчонку… — он смотрит на меня. — Девчонку тоже берите. Как соучастницу. Разберемся в отделе, кто она такая и что тут делает.