Глава 11. Дочки

Очень хотелось выплеснуть все накопившееся на Галину. Но, во-первых, такого хорошего кладовщика терять не хотелось. Особенно учитывая, что только ее и Мишу я могла бы с уверенностью назвать непричастными к мошенничеству. Во-вторых, странно ругаться на сотрудника за то, что он слишком хорошо, качественно и своевременно выполняет свою работу, пусть мне ее отчет и вышел боком.

Александра тоже сейчас не могла вызвать «на ковер» и уволить. Не было известно, с кем он проделывал эту воровскую схему. Стоило за ним еще понаблюдать. Даже если из-за частой инвентарки не решится на новое воровство, то хотя бы прослежу за его взаимодействием и дружбой с коллегами. Если бы сказала об этом Мише, то он наверняка начал бы нудеть, что лучше бы сразу попыталась найти общей язык с коллегами и постоянно с ними общалась, а не очнулась, когда делать это уже поздно.

Наверное, именно невозможность с кем-либо поговорить и притащила меня в больницу. А еще то, что я уже неделю не видела Алю. Больничные стены, как ничто иное, смогли меня отвлечь от собственных проблем, погрузив в запахи лекарств, необходимых тем, кому хуже, чем мне. И, возможно, я даже смогла бы полностью избавиться от злости и раздражения, если бы перед входом в палату не встретила отца.

– Элла, – сказал он, в удивлении приподняв брови.

– Вениамин, – холодно ответила я, кивнув вместо приветствия.

Я должна была постараться быть вежливой, так как Аля его любит, а отец хотя бы нисходит до того, чтобы ее навестить.

– Нам надо поговорить.

Я снова кивнула, и мы отошли от палаты сестры как можно дальше, но не заходя в соседнее отделение, так как туда просто бы не пустили посетителей. Здесь и так редко кого пускали, просто я оплачивала платную палату, вот и были у Али и ее посетителей небольшие поблажки.

– Элла, ты что опять удумала? У тебя денег куры не клюют, что ли? – сказал отец, поморщившись.

Злость и раздражение, практически ушедшие, тут же вернулись. Но я привыкла к тому, что всегда их ощущаю, когда мой отец начинает что-то вещать, поэтому я смогла сдержаться, позволив себе только сжать кулаки.

– Я помочь тебе не смогу с оплатой этой операции.

– А тебя никто и не просит! – вырвалось у меня.

Я скрипнула зубами, понимая, что уже начала слишком часто дышать от накатывающей красной пелены злости на глаза. Огромные светлые глаза неопределенного цвета, какие были у меня и Али, смотрели с таким участием и заботой, что их хотелось выцарапать. Как можно в словах и мимике быть таким добрым и участливым, а в действиях – такой скотиной?

Я резко отвернулась к окну, сделала пару шагов и оперлась ладонями о подоконник, так как из-за учащенного дыхания начала терять чувство равновесия. Под пальцами скрипнула старая покраска подоконника. Окно выходило видом на небольшой сквер для прогулки больных. На нескольких лавочках сидели старушки, а вдоль одной из аллей шли две женщины-пациентки, о чем-то болтая. Кажется, кому-то было хорошо даже в больнице.

– Но зачем тратиться? Ведь все может оплатить ОМС! А ты вечно лезешь, отчего я кажусь ужасным отцом, не готовым оплатить лечение своей дочери.

«“Кажусь”? Только кажется? Он действительно не осознает, какой он ужасный отец? Бросил меня и мою мать, которая вскоре заболела и медленно загнулась в больнице. И только я бегала ее навещать, работала, где и как могла, чтобы ей помогать. А он ее только один раз навестил, и то наверняка мама умоляла его, поняв, что не выживет. Вот только как жаль, что тогда у меня не было средств на платное лечение. А сейчас есть, точнее, скоро будут. Кажется, стоит признать, что даже повышение не даст мне нужной суммы, придется продать квартиру. Часть отдам за неоплаченный остаток по ипотеке, а оставшихся денег как раз хватит на операцию. И никакой его помощи не потребуется, более того, стоит предупредить врача, чтобы тот больше не распространялся с отцом по поводу планов на платное лечение.

Приняв решение, я почувствовала себя легче и даже нашла в себе силы объяснить отцу очевидное:

– У Али рак поджелудочной железы. От него сгорают очень-очень быстро. Любое промедление, которое тратится на сбор бумажек, сдачу анализов и обход врачей по ОМС, – это ухудшение ситуации. Мы же смогли все сделать быстро, – сказала максимально спокойно, что даже собой загордилась. Но все равно не сдержалась и ехидно добавила: – Благодаря деньгам, которых у меня куры не клюют, твоя дочь еще жива.

Обернулась и посмотрела ему в глаза. Не понял, не осознал. Он уже, похоже, Алю похоронил. Что ж, по крайней мере, я могу быть благодарна, что он однажды озаботился диабетом дочери и постоянно отправлял ее на сдачу анализов, а при первых странных симптомах сразу отправил к врачу. Таким образом, отец тоже повлиял на довольно раннюю диагностику рака поджелудочной. Поэтому я смогла успокоиться окончательно и даже вежливо попрощаться, уйдя из больницы. Навещать Алю настроение пропало, да и наверняка отец принес ей книг, чтобы она отвлеклась.

Дома я усидеть не смогла, нервно расхаживая по пустому коридору. Здесь все было отремонтировано, чтобы после ремиссии Аля сюда переехала. А она здесь толком и не пожила даже, большей частью обитая в больницах или у себя дома. Я еще раз глянула на то, как пусто и ново выглядит моя квартира. Неудивительно, что Аля предпочитала жить с родителями, а не со мной. Я своей попыткой заманить к себе жить, наверное, только создавала ей лишние сложности. Продать квартиру не будет проблемой, да и Але не придется разрываться между домами, когда она выздоровеет.

Ничего, будем встречаться на нейтральной территории или даже у нее дома. Вон сегодня как стойко я выдержала присутствие отца, смогу и в будущем. Ради Али.

Поняв, что ноги сегодня уже не дадут мне покоя, а я так и не смогу присесть и успокоиться в этой квартире, которая так и осталась мне чужой, я, схватив куртку, выскользнула в ночную прохладу.

Дядя Гриша был все так же на своем посту. И снова чистый и выбритый. С бывшей женой, что ли, помирился? Хотя она у него добрая баба, хоть и взрывная. Я бы даже сказала, что Григорий Павлович откровенно привирает, что его выгнали из дома. Он и в лучшие свои годы предпочитал гараж дому, в основном, конечно, прибухивая. Но пока работал водителем скорой, все же пил не так часто, только по выходным. А потом совсем скатился, вот жена и подала на развод на старости лет. Или только пригрозила подать, я, должна признаться, не в курсе. Видимо, надеялась, что у того хоть немного страх или совесть сыграют и он бросит пить. Но нет, он бросил свой дом, а еще перестал регулярно мыться и бриться, но никак не прибухивать. В общем, стал бомжом обыкновенным, но довольным жизнью.

Я ему нередко даже завидовала, так как никаких обязанностей и особых привязанностей, да даже работы нет. В общем, ничего, что тянуло бы душу или сердце. Хотя это, конечно, только видимость. По работе своей дядя Гриша очень скучал и особенно грустил, что не умер до пенсии, потому что «настоящий работник скорой, как спартанец, должен быть со щитом или на щите».

Завтра рабочий день, поэтому я не составила компанию дяде Грише по выпивке, зато с удовольствием обо всем поболтала и послушала разные случаи со скорой. Некоторые, правда, я уже знала, но была не против нового их изложения, каждый раз рассказы дяди Гриши обрастали все большими подробностями и становились все жестче. Если при первом пересказе кровь могла просто течь, то в сегодняшнем рассказе она уже хлестала и заливала собой всю округу.

После такого повествования мои проблемы с работниками, отцом и Вениамином казались очень скучными историями без особого конфликта и событий. Я даже в какой-то момент хихикнула, когда жаловалась, что Галина слишком хорошо выполняла свою работу именно тогда, когда этого было не нужно делать. После рассказов о трех трупах и ребенке с раскуроченной рукой поведанное мной вызывало скорее смех, чем грусть.

Так мы и просидели полночи, от чего утром встать казалось практически невозможным, если бы не моя привычка мало спать и много работать. Так что до магазина я добралась вовремя, хоть и не столь рано, как обычно. А там уже был Вениамин, хотя это не его смена, делать ему здесь нечего.

Голова у меня страшно раскалывалась, хотя я и не пила, видимо сказались недосып и сдержанность во время общения с отцом. Не привыкла я спокойно проглатывать эмоции. Как же больно. Прижав прохладную ладонь к виску, села на стул. Ох, как же громко он скрипнул. Сжала голову уже обеими руками. Лучше бы я пила.

Я открыла корпоративную почту, а затем последнее письмо, так как оно было от самого генерального директора. В нем была просьба объяснить ситуацию по каждому из вскрытых фактов обмана. Значит, на мое имя в одной из проведенных сделок уже обратили внимание. А теперь закономерный вопрос: кто возьмет на должность территориального директора мелкую склочную бабенку, которую подозревают в воровстве, а?

Вениамин поставил передо мной кофе, но я махнула рукой, отказываясь. Кофе перевернулся и разлился по столу и справа от него. Гадство, там же может быть что-то из нашей техники, я же в кладовой. Но Веня меня опередил и сам проверил, куда вылился кофе, и даже сам вытер. Только моего презрительного взмаха рукой и отказа от его заботы явно не оценил. Стоял с пустой банкой кофе и грязной тряпкой, не замечая, как сминает их. Хмурился, кусал свои полные, почти женственные губы. Красавчик, не зря наши кассиры постоянно провожают его взглядом.

Наконец Вениамин отвлекся от сминания тряпки и стакана, выкинув их. А в лице такая детская обида. Ты посмотри, какой ранимый, как это я посмела ему отказать и так унизить при свидетеле в лице его драгоценной кладовщицы. От вернувшихся в тело злости и адреналина головная боль стала ощущаться не такой сильной.

Мне хотелось так много сказать этому человеку, который лишил меня перспективы стать территориальным директором. Но вместо этого издала только нечленораздельное рычание. Слов нет, как меня достали. Все, значит, такие добрые и замечательные, но обязательно надо исподтишка нагадить. Нередко из самых лучших побуждений. Прямо как мой отец. Вениамины все такие?

– Странно, дата вроде еще не скоро, – сказал тот, кто являлся основной причиной моей злости, смотря на ту самую бумажку с датой моей менструации, которую всегда записывал Миша, приклеивая на экран монитора.

Ну конечно же, Вениамин все узнал. Как могло быть иначе, когда он успел прилизаться к каждому работнику этого магазина, включая меня?

– Все-то ты знаешь, – протянула я с шипением. Хотелось кричать, но голова еще болела. – Умный, трудолюбивый, прекрасный работник.

– Из твоих уст звучит оскорблением, – сказал Вениамин, слегка улыбнувшись.

Одним долбаным пересланным письмом разрушил мою жизнь, лишив будущего и квартиры, а стоит улыбается, гад. А я еще нервничала, что хорошего человека «поматросила и бросила», старалась быть вежливой и мягко показать, что отношений не планирую, вместо того, чтобы поступить так, как привыкла.

Нет уж, хорошие люди мне даром и даже за плату не нужны. С ними сплошные проблемы, всегда и во все лезут «ради твоей же пользы» или вот доносят о случившемся в их магазине немедленно. Нет уж, мне с плохими проще, с ними ясно, чего ожидать, как действовать и договариваться. И потом не бояться, что за спиной что-то вытворит, так как изначально была договоренность, выгодная обоим. А была бы для двоих невыгодна, мы, плохие люди, не сотрудничали бы друг с другом. Что делать с этими мистерами благородства, которые вытворяют всякую херню?

Говорят, добро всегда побеждает зло. Вот и добрый, милый Вениамин победил. И в Москву перебрался, и повышение на носу, и понравившуюся телочку поимел. Я ведь не слепая, видела, что тоже ему понравилась, иначе стала бы я тогда везти его в гараж дяди Гриши?

Вениамин успокаивающе погладил меня по плечу, видимо, заметив, что я в сильнейшем раздрае. Только прикосновение отозвалось во мне сильнейшим раздражением и словами:

– Молодец, филигранное исполнение, не подкопаешься. Все успел, всех обошел. Еще и удовольствие в процессе получил, – завершила фразу пошловатым подергиванием бровей.

– Насколько я знаю, не одному мне понравилось, – ответил Вениамин сквозь сжатые зубы.

Мы говорили довольно тихо, но Галина и заглянувший в подсобку продавец буравили нас заинтересованными взглядами. Слышали, значит. Что ж, мне нечего терять. А мужчине не испортить репутацию наличием рядом бабы, которую он поимел.

– Медаль вручить? – спросила у Вениамина, вставая со стула в нелепом желании нависнуть над ним. Но бесполезно, даже на шпильках я все еще ниже него. И смотрюсь рядом с ним слишком жалко. Особенно с учетом его убийственного взгляда, которым он на меня сейчас посмотрел. Я даже словами и действиями так бы не смогла никого напугать, а он одним взглядом заставил сделать меня несколько шагов назад. Только на последнем издыхающем чувстве гордости я не села обратно на стул или не сжалась в комок где-то в уголке этой кладовки – так страшно выглядел взгляд этого огромного бугая с азиатскими корнями.

– Я так понимаю, что имею право хранить молчание, ибо все сказанное будет использовано против меня, – заключил Вениамин и вышел наружу, оставив последнее слово за собой. Я все еще не отошла от страха перед его взглядом и просто смотрела ему в спину, пытаясь сжать челюсти покрепче, чтобы губы не дрожали столь очевидно. А то ведь сотрудники продолжали на нас глазеть.

Меня всю жизнь путали с ребенком и добавляли уменьшительно-ласкательные суффиксы ко всему, что меня касалось. И впервые я была вынуждена согласиться, что веду себя соответственно. Как будто детство, которое так и не случилось, решило во мне остаться. И сейчас разливалось по груди глупой обидой на мужчину, которого я сама же и отвергла.