Глава 30. Разрушение любви

Элла

– Миша? – спросила, увидев на похоронах знакомое лицо. Их не так уж много было знакомых: отец, его жена и вот… Миша. – Как ты узнал? – спросила у коллеги.

– Ты же знаешь, я дотошный. Да и из-за чего вдруг ты могла пропасть и не отвечать на звонки, хотя ранее была доступна для связи двадцать четыре на семь.

Да, Миша такой. Всегда и обо всем в курсе и до всего докопается.

– Так как узнал? – спокойно спросила. Я вообще была поражающе пуста и равнодушна, ни одной слезинки не проронила за эти дни, тогда как отец и мачеха сейчас буквально заливались слезами, не отрывая взгляда от гроба.

Я же стояла в стороне и даже почти вдалеке и не приближалась, даже узнав среди последних Алиных гостей Мишу. Он сам ко мне подошел.

– Во-первых, я относил однажды Але романы… – начал Миша, я понятливо кивнула, да, был такой момент, у меня тогда еще не было машины и мы с Мишей оба были обычными продавцами. У меня должна была быть на следующий день смена, а у Миши – нет. Сестра тогда впервые попала в больницу, мы не подозревали ничего страшного, а я еще посмеивалась по поводу Алиного увлечения любовными историями.

А сейчас я и сама вот недавно читала роман, а Аля… Али больше нет. Я посмотрела в безоблачное небо с ярким солнцем, которое жарило всех пришедших на похороны, как будто мы уже все были в аду за то, что не удержали на земле ангела. Хотя я слышала, что изначально ад рисовали не как жаркое, а как очень холодное место, примерно как мои внутренности сейчас. Несмотря на жару, мне было холодно, а волосы на руках стояли дыбом, иногда пробегая мурашками к плечам, а затем по позвоночнику. Меня отвлек от ощущений все еще что-то бубнящий голос Миши:

– …и я потом еще несколько раз ее навещал и рассказывал о том, как твои дела. Ведь она знала пункт, который «в-третьих», – мы друзья, Элла. Как бы ты ни отрицала данный факт, утверждая обратное…

Я слегка опустила взгляд и удивленно посмотрела на Мишу, от его слов что-то появилось в пустоте внутри меня. Не сказала бы, что что-то теплое и хорошее, но хотя бы стало не так одиноко, что ли.

– …может, ты и не хочешь заводить друзей, но в жизни часто происходит то, что нам бы не хотелось, – продолжал бубнить своим монотонным душным голосом Миша, но только вместо духоты я как будто впервые вдохнула свежего ветра. – Вот и я у тебя завелся. Как таракан какой-то.

Я улыбнулась и вспомнила один факт, известный мне о Мише:

– Ты же боишься тараканов.

– Ты, похоже, тоже.

Вдали слышался вой потерявшей дочь матери, а я спокойно продолжала странный разговор:

– Все равно я думала, что друзья – это когда встречаются вне работы и все друг о друге знают.

– Во-первых… – начал Миша новое перечисление, я поморщилась, но мышцы лица плохо слушались, так как это было первое мое хоть какое-то мимическое действие за эти три дня. – …у тебя не бывает времени вне работы, а во-вторых, я даже знаю график твоей менструации! Я бы сказал, что я твой лучший друг!

– Ну, знаешь, лучший друг, – сказала я ехидно, – благодаря тебе график моей менструации знают вообще все! – последнее я выкрикнула слишком громко, особенно с учетом места, в котором находилась.

– Говорят, есть пять стадий принятия горя, – начал опять что-то душное Миша, раздражая меня еще сильнее. – У тебя, похоже, затянулась стадия гнева.

Ха, если так оценивать, тогда она у меня всю жизнь. Я сжала кулаки, а затем резко разжала. Не всю жизнь, а с момента смерти мамы.

– Хотя тут я могу даже ошибаться, ты та еще стерва, – сказал Миша, впервые за разговор слегка улыбнувшись.

– Эй, а не могло у меня завестись друга получше? – возмутилась.

– Стадия торга. Прогресс. Предлагаю депрессию пережить в стельку пьяными. И не сейчас, идем, тебе нужно проститься с сестрой, – сказал Миша, схватил меня за руку и потащил в сторону похоронной процессии.

Вот нашел, узнал все, пришел читать лекцию и тянет мою постную рожу на взгляды родственников.

– С твоей упертостью какой-то женщине очень не повезет, – сказала, пытаясь вырвать руку, но мне не удавалось вырваться из этой лапищи.

– Если ты о моей будущей жене, то ей очень повезет, – спокойно сказал тот, кто считал себя мистером Совершенством, хотя жил с мамой и его выдерживала более десяти минут только одна женщина – я. И то с трудом.

– Угу, у нее выбора не будет, ты ее везде найдешь и силой потащишь.

Я уперлась пятками в землю, пытаясь затормозить движение. Сегодня я надела балетки, так как впервые в жизни мои ноги совсем не выдерживали шпильки. Я вообще в последнее время ощущала коленки как желе. Да и что уж там, все тело было таким, даже вот сопротивляться не могу. И только когда я упала на колени, отказываясь двигаться дальше, Миша остановился и перестал тащить в сторону гроба, в котором лежала моя сестра.

– Зачем это все? – спросила я.

Зачем мне эта жизнь, мне квартира и деньги нужны были для Али, работала я тоже из-за сестры. Да что уж там, даже про то, что мне пора заводить семью и детей, трындела исключительно Аля. Вся моя жизнь – Аля. Все мое сердце – она. Но спросила я другое:

– Зачем эти ритуалы? Разве помогает смотреть на чей-то труп? На ящик для него? На то, как обкидывают ее землей, в которой этот труп будет гнить? – я почему-то специально использовала слово «труп», не соотнося тот гроб вдали со своей сестрой.

– Чтобы почувствовать общее горе…

– Идиотизм. Никакие рыдания рядом или всякие «соболезную» ничем не помогут. Это никак не вернет и не утешит, только будет раздражать. Ведь разве может кто-то хоть как-то помочь в подобной ситуации. В смерти?

– Нужно, чтобы ты поплакала и отпустила.

– Отпустила?! – выкрикнула, ощутив, как гнев разрывает душу от настолько похожих слов сестры. – Что отпустила?! Как отпустить?! – кричала. И то ли я отвлекла людей, то ли за своим ором ничего не слышала, но этот монотонный звук процессии и плача мачехи прекратился. – Отпустить! – повторила и вдруг резко и истерически рассмеялась. – Отпустить – это сдохнуть! Нет моей жизни, вообще, только ее, кривая, изорванная, но ее. Ты видел вообще мою жизнь хоть раз?

Я размахнулась и ударила свободной рукой по плечу Миши. Не ладонью, а кулаком и со всей своей силы, чтобы ему тоже стало больно. А то стоит тут, рассуждает, философствует.

– Где моя жизнь? Где?!

– Аля бы хотела, чтобы она у тебя была. Твоя жизнь, – Миша отпустил мою руку и, морщась, погладил место удара.

– Хотела, о да, Аля святая, – сказала, чувствуя, как по щекам полилась влага. – Она даже умерла, чтобы у меня та жизнь появилась. Лишь бы я ее отпустила.

Я бросила взгляд в сторону процессии и поняла, что на меня смотрит отец, видимо, мои крики отвлекают людей в этот важный день.

Миша вздохнул и прижал меня к себе, но в этот раз я не сопротивлялась и спряталась от взгляда отца и, возможно, других горюющих тоже. Мне стало неловко за то, что я тут устроила сцену, когда другие прощались с Алей так, как считали это правильным.

– Как мне теперь жить, зная, что она умерла ради этого? – всхлипнула я в рубашку.

Я хотела еще что-то сказать, но из горла раздался только вой, перешедший в странный хрип. Когда холод в груди перелез наружу, превратившись в легкую дрожь тела, я уперлась руками в грудь друга и взглянула на темно-синие разводы моих слез и соплей.

– Ты даже на похороны надел форменную синюю рубашку? – недоуменно спросила я.

Причем рубашка была опять со всеми застегнутыми пуговицами, несмотря на ужасающую жару.

– И, похоже, ее придется выбросить, – сказал Миша, скорбно смотря на пятна по всему правому плечу и груди.

– Предлагаю сделать это после предложенных тобой возлияний, – сказала, стирая слезы и стараясь взять себя в руки, ведь ко мне приближался отец.

Видимо, услышал мои крики и увидел, как я тут в чужих объятьях повыла. Я ожидала, что меня снова отчитают или скажут, что неприлично орать и драться на похоронах, а нужно стоять рядом с гробом сестры и провожать ее, как и положено нормальному члену семьи. Но вместо этого отец подошел и обнял меня. Как в детстве, когда-то давно, когда мы еще были семьей, а не двумя незнакомцами.

– Соболезную, – сказал он. – Я знаю, ты пыталась. Спасибо тебе за этот год, без тебя его у Али бы не было.

И я снова заревела, еще громче и слезоточивее, чем на плече Миши. А папа гладил меня по волосам и приговаривал:

– Ты справилась, солнышко, ты справилась.

«Солнышко» – так меня называли мама и папа за рыжий цвет волос. Сейчас, наверное, корни совсем отросли, и, думаю, ему было видно, что мой настоящий цвет волос не благородный медный, почти каштановый, а на самом деле скорее морковный.

Тот же цвет волос, что в детстве. Та же кличка. Те же объятья. Вот только мамы больше нет. А теперь и Али. Все, кого я сильнее всего любила, решили, что их нужно отпустить. Разрушили ту любовь, что я еще пыталась сохранить в своей жизни.

Надо еще поколотить Мишу, это он же что-то про разрушенную любовь говорил.

Дальше я ничего не помню, какие-то вспышки воспоминаний. Затем мы сидим у дяди Гриши, он мне соболезнует и делится всеми своими запасами. Мы с Мишей пьем. Друг отвечает на какой-то звонок. Затем мы еще пьем, потом я понимаю, что рядом, оказывается, уже не Миша, а Веня. Давно ли он здесь? Я не знаю, только спрашиваю:

– И тебя отпустить?

– Нет. Никогда не отпускай.