1

Агния

Отец метался из стороны в сторону, как разъяренный тигр в клетке. Время от времени останавливался, о чем-то думал, а потом жалобно смотрел на меня. Я сидела на подоконнике и молчала. За те несколько недель, что живу у него, уже привыкла к этому мученическому выражению лица. Папа вечно чувствует свою вину. Извиняться по несколько раз в день — это в его репертуаре. Сначала я немного терялась: не привыкла, чтобы кто-то из моей семьи признавал свои ошибки, и уж тем более, — просил прощения. Потом смирилась. Теперь же меня это вечное отцовское «прости» начинало немного раздражать.

— Пап, все нормально, — сказала я. — Правда. Я не в обиде.

Но отцу, как я уже успела убедиться, главное — говорить, а не слушать. Вот и сейчас он проигнорировал мою реплику и страдальчески продолжил:

— Агния, пойми! Никто не против того, чтобы ты еще немного пожила у нас. Ни я, ни Татьяна… Татьяна вообще тобой так прониклась. Говорит, какая же славная девочка твоя Агния!

Я усмехнулась. Не внушала мне эта Татьяна, папина вторая жена, никакого доверия. Конечно, у меня и с отчимом были натянутые отношения, но он хотя бы никого из себя не строил, а был таким, какой есть. Понятным — агрессивным, прямым и не особо любящим. Если мы с ним и конфликтовали, то в открытую. Татьяна же казалась наигранной и неискренней. Часто не к месту лебезила при мне, пыталась угодить. Хотя в ее глазах я видела холодный огонек и знала, что Татьяне не особо приятно присутствие в своей квартире взрослой дочери мужа от первого брака. Нет, она никогда не делала мне замечания и ни о чем не просила, но я все равно постоянно жила с ощущением, будто что-то должна. Хотя, может, конечно, дело во мне. И судьба у меня такая — конфликтовать со вторыми половинками своих родителей.

— Да и Алик тебя полюбил, — добавил отец.

Тут уж мне захотелось расхохотаться в голос. Четырнадцатилетний Альберт — мой единокровный брат, совершенно точно не пылал ко мне любовью. Только, в отличие от своей матери, не стеснялся мне это всячески демонстрировать. В первый же вечер заявил, что им в семье не нужен «лишний рот». А когда я ответила, что у меня есть сбережения, и в мои планы не входит их «объедать», лишь неприятно усмехнулся. Алик был мерзким, избалованным подростком, который не знал ни в чем отказа. Татьяна едва ли из ложечки его до сих пор не кормила, да из кожи вон лезла, чтобы сыночек ни в чем не нуждался. Отец тоже всячески поощрял похабное поведение сына. Алик откровенно грубил родителям и наверняка прогуливал школу. Не верилось мне, что он был таким примерным учеником, как расписывала его Татьяна. Но по ее словам, Алик — умница-благоразумница, получивший какой-то важный школьный грант, благодаря которому теперь будет иметь приоритет при поступлении. Хотя сейчас и учится только в восьмом классе.

«Не придется тратиться на учебу, как другие родители отваливают кругленькие суммы на беспечных и глупеньких детей» — с широкой улыбкой проговорила тогда Татьяна.

Улыбка в тот момент у нее была неестественная, натянутая. И про «беспечных глупеньких детей» — это, скорее всего, камень в мой огород. Ведь мне учебу на экономфаке престижного университета нашего города оплатил отчим.

Татьяна периодически колола меня исподтишка, прикрываясь благими намерениями. Например, говорила, что мне неплохо было бы немного поправиться, — слишком худые ноги, или скулы некрасиво «торчат». Вечно давала непрошенные советы, которые обычно начинались с фразы «Ты, конечно, очень красивая девочка, но…» И куча этих ненавистных «Но». Например, разговор о том, что для такого цвета волос я очень бледненькая. Мне бы отрастить немного волосы и покрасить их в теплый шоколадный оттенок… Вот тогда бы было хорошо.

Поначалу меня эти советы обескуражили, и я преимущественно отмалчивалась. Но, поняв, для чего Татьяна все это говорит, стала отстаивать свои границы и сразу же прерывала подобные глупые нотации. Татьяна натянуто улыбалась… А после разговора по поводу новой прически, я нарочно сходила в салон в тот же вечер и, укоротив любимое каре, сделала светлый оттенок волос еще холоднее. Татьяна, разумеется, заметив мой демонстративный поход к стилисту, только поджала губы. Обиженно молчала весь вечер, а на следующее утро, как ни в чем не бывало снова нарочито приветливо сюсюкалась.

Чаще всего мне было неуютно в этой квартире среди незнакомых людей. Отец тоже казался далеким и чужим — все-таки он уехал в Питер, когда я была совсем маленькой, и все эти годы мы практически не общались. А еще иногда мне казалось, что Татьяна не ограничивается одними словами. Например, плюет в мой чай, пока я не вижу, или что-нибудь вроде этого. Такой человек точно способен на низкие подлые поступки…

Наконец отец перестал метаться и остановился посреди комнаты.

— Я все-таки позвоню Сашке… Александру Филипповичу, — сказал он сам себе. На меня даже не смотрел. А потом кивнул и обратился уже ко мне: — Александр Филиппович! Ты же помнишь, Агния, я тебе о нем рассказывал? Бывший одноклассник. Фантастический врач. Как он моего тестя с того света несколько лет назад вытащил…

— Звони, кому хочешь, — буркнула я. Папина гиперактивность сводила с ума. Может, поэтому они с мамой и расстались? Мне даже стало немного жаль Татьяну и Алика. А впрочем, все они достойны друг друга. Дурдом, а не семейка.

— Не обижайся, — снова завелся папа. — Знаю, ты не так представляла себе свой переезд. Но Александр Филиппович обязательно нам поможет. Мы в апреле в Турции вместе отдыхали, и был у нас один интересный разговор…

Я пожала плечами и уставилась в окно. Отец взял трубку и направился в соседнюю комнату, прикрыв за собой дверь. Но я все равно слышала его громкий голос. Отец кричал так, будто этому неведомому мне Александру Филипповичу было сто лет в обед, и он жаловался на слух. Хотя на том конце провода был папин бывший одноклассник — вполне себе нестарый мужчина. Это просто у папы привычка такая — орать в трубку.

— Сашка? Привет! Привет, дорогой мой! Не слишком поздно звоню? Это Даниил, узнал? Да, да, да, давно не виделись…

Над серыми высотками плыли закатные облака. Весь май в городе поливали дожди, и дул холодный ветер с Финского, а теперь погода неожиданно стала совсем летней. Косые вечерние лучи приятно слепили… И все-таки папа прав: не таким я представляла свой переезд в Петербург. За окном — типичный спальник. С зеленым двором и припыленными тополями. Окна большой комнаты, в которую меня определили, выходили на проспект, и по ночам я слышала, как гремит последний трамвай. Но это лучше, чем спальня отца и Татьяны, или комната Алика с окнами во двор. Как только стало тепло, на лавках прописались местные алкаши, устраивающие по ночам разборки. Алик постоянно на них жаловался, а я — злорадствовала.

Комната, в которой я жила, мне не особо нравилась. С бежевым ковром под ногами, белыми безжизненными стенами и одинокой плазмой. Спала я на неуютном кожаном диване, который почему-то напоминал мне офисный. Вообще атмосфера здесь была отнюдь не домашней и уютной. Будто меня поселили в холл рядом со стойкой ресепшна. Дом моей мамы был обставлен куда с большим вкусом. Даже не думала, что, сбежав, буду с тоской вспоминать свою комнату… Здесь мне хотелось украсить стены картинами или хотя бы постерами, чтобы добавить немного уюта.

Единственное, что нравилось в этой обстановке — люстра. Большая, хрустальная и, кажется, антикварная. Татьяна как-то заикалась о том, что люстра когда-то принадлежала ее бабке, которая была балериной и танцевала в Мариинке. Вещи с историей внушали трепет. Эта люстра красиво переливалась по утрам — маленькие радуги плясали по «больничным» белым стенам. В ясную погоду меня будили солнечные зайчики, от которых я, едва открыв глаза, счастливо жмурилась. В такие утра мне казалось, что день обязательно будет радостным.

Сейчас эта люстра не выглядела нарядной, как на рассвете, — она просто тускло светила желтыми лампочками. Конечно, такие вещи довольно странно смотрятся в типичной обстановке…

Отец продолжал телефонный разговор:

— Да, да. Агния. Моя дочь. Ты помнишь, как она каталась на коньках? С ума сойти! Нет, Агния давно ушла из спорта. Травма…

Я поморщилась, словно от горького лекарства, и прижалась лбом к холодному стеклу. Воспоминание об аварии, которая произошла со мной в детстве и лишила навсегда спортивной мечты, будет преследовать меня всю жизнь. Острой занозой жить в сердце и время от времени неприятно саднить.

— Ага. Приехала ко мне пару недель назад. Да, остановилась пока у нас. Переводится с экономического в академию художеств. Да. Да. Представляешь? Талантливый человек талантлив во всем.

Эту фразу отец произнес с нескрываемой гордостью. Хотя до недавнего времени понятия не имел, что я пишу картины. А в детстве не особо интересовался моими спортивными достижениями. С тех пор как родители развелись, мы с отцом мало общались.

Папа рассмеялся:

— Думаешь, от меня?

Любовь к живописи мне привила мамина подруга и, пожалуй, мой самый близкий человек — Надя. А единственное, что я могла унаследовать от отца — это безразличие.

— Саша, а ты помнишь наш разговор в Турции? Ну, по поводу квартиры… Твоя дочь так и не нашла соседку? Да, Агния в этом плане — идеальная девочка. Очень чистоплотная, аккуратная…

Отец начал говорить фразами Татьяны, которые раздражали меня до зубовного скрежета.

— Что ты, деньги — вообще не проблема. Да. Точно! — отец снова громко рассмеялся.

Над крышами многоэтажек показалась выпуклая луна. Через приоткрытую форточку донесся звон трамвая.

— Почему больше не может жить у нас? — спросил отец. А затем понизил голос. Только так, что я все равно могла расслышать каждое слово. От этого хотелось удариться лбом об оконное стекло. — Мы с Татьяной решили, что Агния уже взрослая самостоятельная девушка. Ну, что она с нами живет? Стар да млад. Скука ей, наверное, смертная.

Отец снова рассмеялся. Только уже не так естественно, как в первый раз. «Мы с Татьяной решили». Что-то мне подсказывало, что в этом доме решает одна Татьяна.

— Да, да, ты прав. А как быстро растут! Моргнуть не успеем, уже и Алик покинет отчий дом…

Я решила, что с такой материнской привязанностью Алик покинет отчий дом не очень скоро. Татьяна его опекала так, будто он был грудным несамостоятельным ребенком. Хотя Алик уже пользовался бритвой, и голос у него ломался.

— Значит, договорились? — спросил отец уже в полный голос. — Спасибо, Сашка, ты настоящий друг. Да, да. Конечно! — И снова натянутый хрипловатый смех. — Скинешь адрес эсэмэской? Спасибо, дорогой! Спасибо! Да, и тебе! Жене горячий привет! Всех обнимаю!

Отец прощался с беднягой Александром Филипповичем целую вечность. Когда снова зашел в комнату, я по-прежнему сидела на подоконнике, обхватив колени руками. В сторону папы не смотрела.

— Прости, Агния, — снова виновато начал отец. — Но так будет лучше для всех нас. Ну, чего тебе правда с двумя стариками жить?..

От нытья отца мне самой хотелось поскорее съехать, хоть на край света. Зря я вообще остановилась у него. Наивная дура. Думала, мы сможем наладить отношения, но за все время, что я прожила здесь, мы даже толком ни разу не поговорили.

— У меня есть адрес Сашкиной дочери. Ее зовут Варя. Она живет в центре и давно ищет соседку. Ты с ней созвонись, и вы обо всем договоритесь. Сашка ее предупредит. Только не тяни, Агния. Варя будет ждать твоего звонка…