11

Наутро Агния не вышла на завтрак. Это было очень непривычно, учитывая, что обычно она всегда вставала раньше меня. Я даже решила, что Агния заболела, но заходить к ней в комнату не решалась. Вспоминала вчерашний вечер, когда моя соседка в самых расстроенных чувствах ушла из кухни. Какой-то странный и напряженный разговор тогда между нами состоялся.

Я позавтракала одна невкусной яичницей, помыла посуду. Работы на сегодня не было, а до следующего экзамена еще четыре дня. Заняться особо нечем, да и настроение не то… Погуляв с Харви, немного послонялась по квартире, снова повалялась в кровати с планшетом, выпила растворимый кофе на крыше… Федя не писал. Устав от безделья, я созвонилась с одногруппницей Каролиной, — той самой, что шьет яркие сарафаны из коллекции «вырви глаз». Мы немного потрепались на разные темы. Из разговора с подругой я узнала, что вечером намечается студенческая вписка, где будут все наши. Эта новость меня обрадовала. Какой-то неприятный осадок разъедал все внутри, хотелось отвлечься. Агния из комнаты по-прежнему не выходила. Хотя я слышала, что она не спит. Негромко играла музыка, — что-то из старого несовременного рока… Харви вертелся под дверью и иногда обиженно поскуливал. Наконец я решилась и постучалась к соседке. Музыка замолкла, и Агния выкрикнула:

— В чем дело?

Я упрямо молчала.

Тогда Агния снова крикнула:

— Заходи!

Она лежала на расправленном диване, что тоже меня удивило. За то время, что Агния живет здесь, она никогда не валялась в постели до обеда. Обычно с утра пораньше выходила на пробежку и бежала до набережной… На полу несколько незаконченных рисунков — мужских абстрактных силуэтов. Много разорванных и перечеркнутых листов вокруг. Видимо, Агния хотела что-то изобразить, но у нее это не получалось. Видеть беспорядок в ее комнате было непривычно, ведь это моя прерогатива — наводить дома бардак, особенно, когда работаю над чем-нибудь. Тогда вся комната завалена лоскутами одежды, нитками и выкройками…

— С тобой все в порядке? — осторожно спросила я, оглядывая комнату. — Ты даже в душ еще сегодня не ходила.

— Если честно, неважно себя чувствую, — негромко ответила Агния. Она лежала на животе. Светлые волосы были разбросаны по подушке и практически закрывали ее лицо. — Спала неважно.

— Ты мне еще вчера не понравилась.

— Вчера это и началось, — буркнула Агния.

— Может, врача вызвать? — обеспокоенно спросила я. — Вдруг аппендицит?

— Такое не вырежешь, — туманно отозвалась Леманн. — От этого меня никто не сможет спасти.

От чего — от этого? Я молчала, не зная, что теперь делать. Буркнуть: «А, ну ладно, отдыхай тогда». Или лезть под кожу со своими расспросами? Признаюсь, редко с таким сталкивалась. Мои университетские подруги были моей копией — сами с радостью изливали душу. Так легче все переживается. Но Агния явно была не из таких, она все держала в себе. Мы с Харви так и зависли на пороге комнаты. Пес, чувствуя плохое настроение Леманн, тоже не решался войти и уселся у меня в ногах. В комнате Агнии — угнетающая, непривычная для нас обстановка. Шторы оставались зашторенными, оттого здесь царил полумрак. И тут снизу зазвучала «Песенка Мамонтенка» в исполнении Жорика. Это показалось мне сейчас таким неуместным, что я рассердилась.

— Хорошо, — наконец вздохнула я. — Если тебе вдруг понадобится какая-нибудь помощь, я к твоим услугам. До двух часов. Потом, наверное, все-таки съезжу в преисподнюю.

А вот тут Агния уже заинтересовалась. На то и был расчет. Леманн приподнялась на локте. Взъерошенные светлые волосы упали на лицо.

— Куда-куда?

— К родителям, — объяснила я немного нехотя. — В тот раз у меня так и не получилось до них доехать… Я ведь Федю встретила. И пошла с ним гулять.

— Ты плохо общаешься со своими родителями? — спросила Агния.

— Мои родители из той категории людей, которые со всеми слишком хорошо общаются, — проворчала я. — С ними невозможно поссориться.

— Тогда почему ты назвала их дом преисподней?

— Чтобы тебя заинтриговать, — ответила я. Ведь была уже на грани, чтобы рассказать, какие отношения нас связывают с родителями, но в последний момент все-таки передумала. — С ними невозможно поссориться другим… А для меня в этой жизни нет ничего невозможного.

В то время как я собиралась к родителям, Агния все-таки выползла из комнаты и умылась. Напоминала она мне по-прежнему привидение. Когда Леманн пила кофе, я заглянула на кухню.

— А вечером мы можем сходить потусоваться, — предложила я.

— С кем это? — настороженно спросила моя соседка.

— C Каролиной из моей группы, — ответила я. — И еще парочкой знакомых девчонок. Я тебя со всеми познакомлю. Будет весело.

Агния замялась.

— Ну, не знаю. У меня немного не то настроение.

Это было заметно по ее припухшим красным глазам.

— Я, в принципе, не особо люблю тусовки, — продолжила Агния. — Мне кажется, я для этого уже слишком стара.

— Ты серьезно? — Я расхохоталась. — Точно, на кладбище уже пора ползти!

Агния криво улыбнулась. Сказала, что подумает, но я уже заранее знала ее ответ.

До Московского проспекта, на котором жили мои родители, я доехала в самом мрачном настроении. Заранее настроила себя на худшее: мама обязательно выскажет свое недовольство по поводу того, что я давно к ним не заходила. Брать с собой Харви не стала — родители не особо любят собак. Я долго слонялась по двору под окнами родительской квартиры, не решаясь войти в парадную. Перед разговором с ними нужно как следует настроиться. Если к такому вообще можно быть готовым… Весь мой путь до нужного этажа лифт неприятно гудел, что тоже не прибавляло настроения. Дверь долго никто не открывал, и я уже обрадовалась, что родителей нет дома. В выходные они вполне могли укатить за город на дачу. Но как только я собралась уходить, замки щелкнули, и на пороге появилась мама.

— Солнышко! — воскликнула она. — Что же ты нас не предупредила? Мы тебя в прошлый раз ждали, я пирог испекла, а ты не пришла…

В мамином голосе, как это обычно бывает, послышался укор.

— А сегодня мне даже нечем тебя угостить, — продолжила она, не пуская меня на порог квартиры.

— Я вам эклеры вот принесла, — вытащила я из-за спины коробку со сладостями.

— Да? Тогда отлично! Проходи. Отец, конечно, как всегда, занят, но уж на эклеры твои отвлечется.

Мои родители — врачи. Отличные специалисты, между прочим. И я, вроде как, всю жизнь ими горжусь… Папа — кардиолог, врач высшей категории и кандидат медицинских наук. Мама — гинеколог. Бабушки тоже трудились в сфере медицины, поэтому у нас что-то вроде династии, которую я первой и прервала… Но в мои школьные годы и речи не могло идти о том, что я поступлю куда-то, кроме медицинского. Мама с папой никогда не понимали моего увлечения модой. Не разрешали экспериментировать ни со стилем, ни с прической. Класса до седьмого я беспрекословно слушалась их во всем. Заплетала упрямые кудри в тугую косу, носила скучные рубашки и расклешенные шерстяные юбки с белыми колготками и лакированными туфлями. У меня и у самой мысли никогда не возникало, что может быть по-другому. И мамино давление в детстве так остро не ощущалось… Обращалась она ко мне всегда ласково, как и к своим пациенткам, — «солнышко», «зайчик», «котенок»… Я знала: мама желает для меня самого лучшего.

Когда у нас в школе началась химия, родители возлагали на меня огромные надежды. Ведь во мне обязательно должны были взыграть гены, а вместе с ними — и любовь к химии с биологией. Но вместо генов проснулся подростковый гормональный бунт. Мне не хотелось больше плясать под родительскую дудку, отзываться на «котеночка» и «зайчоночка», носить белые колготки, над которыми смеялись другие девчонки в классе… И уроки химии мне не нравились. Учительница по этому предмету была просто ужасной — грубой, страшной женщиной, повторяющей из урока в урок, что мы ничего из себя не представляем. И мне почему-то прилетало от нее чаще всего. Уж не знаю, по какой причине я попала в такую немилость, но желание разбираться в химии у меня напрочь отпало. Я стала хватать двойку за двойкой и всей душой ненавидеть школу. Мама строгим голосом говорила, что так, зайчик мой, дело не пойдет. Я подвожу ее, папу, бабушек и еще пару поколений заслуженных врачей.

А потом в нашем классе появилась Оля Маркушова, и она стала для меня спасением и настоящим лучом в темном царстве. Оля была яркой, интересной девчонкой, и мне хотелось к ней тянуться. Маркушова распознала во мне родственную душу, поэтому мы быстро «спелись». Оля носила яркие необычные наряды и аксессуары, классно держалась в компании других и всегда привлекала к себе внимание. Часто она одалживала мне свои шмотки, и мама приходила в ужас, когда я после школы заявлялась домой в красных колготках. От Оли я узнала, что в жизни есть не только школа, репетиторство по химии и алгебре и домашние занятия. Маркушова, чьи родители трудились в театре, показала мне другой мир. Мы начали бегать по спектаклям, концертам и выставкам. Этот непривычный и немного богемный образ жизни завораживал. Мама падала в обморок от моего внешнего вида, причесок и новых увлечений. Она не узнавала свою умницу дочь, и делала из всего такую трагедию, будто я, ни много ни мало, стала каким-то преступным элементом и увлеклась наркотиками. Но я не употребляла алкоголь, не курила, довольно сносно училась (не считая химии), и даже с мальчиками не гуляла. В то время как мама по телефону жаловалась подругам, что я вообще распустилась и ступила на кривую дорожку, а у мамы давление, между прочим скачет, и сердце плохое…

Эти разговоры меня обижали и казались страшно несправедливыми, ведь я не делала ничего ужасного. Тогда в девятом классе решила: если уж и ругать, то хотя бы за что-то. Тогда и начались сорванные уроки и бесконечные вызовы к директору… Забавно, что Оля меня во всем этом поддерживала. Мы подговаривали остальных устраивать бойкот химичке, активно прогуливали, а лет с пятнадцати еще и принялись посещать вечеринки, на которые нас проводила Олина старшая сестра. Примерно в то же время я определилась с будущей профессией. На многочисленных тусовках мне встречались стильные, интересные и неформатные ребята, и тогда я еще больше загорелась модой. Мы с Олей, втайне от моей мамы, даже записались в одно модельное агентство, и я приняла участие в нескольких показах и фотосессиях… Да, благодаря Маркушовой мои школьные годы прошли ярко, творчески и очень по-бунтарски. Жаль, что после наши пути разошлись. Оля поступила в театральный, а в первое лето на первом курсе укатила по студенческой программе в Америку, встретила там парня, да так и осталась в Штатах. Некоторое время мы поддерживали связь, но потом Оля вышла замуж, родила двойняшек, занялась духовными практиками, и у нас совсем не стало общих интересов…

Мама часто плакала. Я не оправдывала ее надежд — училась неважно, слишком ярко одевалась и красилась, еще и на фотосессии ходила… Все они были более чем скромные, но маму сам факт сводил с ума. Она даже пару раз не пускала на съемки, ссылаясь на подскочившее из-за меня давление. Папа в этой истерии не принимал особого участия. Он всю жизнь слепо обожал маму, а мое воспитание его не интересовало. С отцом мы практически не общались. Зато между собой родители продолжали обащаться ласковыми «Солнышко, зайчик, котенок…». Они друг в друге души не чаяли и, наверное, со стороны, казались образцовой парой. А вот я в их присутствии всегда ощущала себя недостойной и лишней. Зато меня всегда поддерживали бабушки. Несмотря на преклонный возраст, они были более продвинутыми и современными, нежели мама. И пусть основной кризис в наших отношениях с родителями давно прошел, — мама все-таки смирилась с выбором моей профессии, в наши редкие встречи я все равно чувствовала себя неуютно. Будто испортила ей всю жизнь.

Мама пропустила меня в квартиру и внимательно осмотрела:

— Солнышко, мне кажется, или ты поправилась? Налегаешь на эклеры? — начала она.

Я непроизвольно схватилась руками за лицо, потрогав свои щеки.

— Но не переживай, тебе идет. Ты была уже слишком костлявой, зайчик. А это тоже не есть хорошо для молодой девушки и ее репродуктивной системы.

Это было в мамином репертуаре — незаметно оскорбить под предлогом самых благих намерений.

— Сейчас поставлю чайник, и все вместе попьем чайку, — лепетала мама. — Саша! Там Варенькая пришла, эклеры принесла. Как ты вовремя, котеночек. У нас с папой к тебе очень серьезный разговор.

Зная, что ничем хорошим наши семейные «серьезные разговоры» не заканчиваются, сердце тревожно застучало. Так и знала, что не нужно было приезжать.