Глава 32

Я возвращалась обратно с чувством выполненного долга. Пусть немного успела за один день, но, я знала, что сделала всё, что смогла. И на душе стало спокойно: всё же, Кузнецовы не пропали без меня, держались вместе, купили дом, организовали своё дело. Надеюсь, квашенная и маринованная капуста приживутся в этом мире, и это тоже поможет им жить лучше. Возможно, девочки будут квасить, мариновать и поставлять готовый продукт трактиры и харчевни… В любом случае, я могу теперь с чистой совестью сосредоточиться на вступительных экзаменах в магическую академию. Чему там, интересно, они смогут меня научить? Как приборы заряжать я и без них сообразила…

Где-то в городе шумел праздник Первого Дня Зимы. Жаль, я так и не узнала его традиций и особенностей. Уже стемнело. В тёмно-синем морозном небе догорали огни магического фейерверка. «Чёрные плащи» спешили к магической лавке со стороны центра города, только я шла с противоположной стороны, от нашего дома. Попросила своих даже не выходить из дома, чтобы проводить меня, опасаясь неосторожным словом или движением вызвать подозрения других магов.

Я уже думала – всё, полный успех! Но… Поймали меня на выходе из портала. Ментор лично, кипя от возмущения, навесил на мои запястья антизекеритовые кандалы и приказал онемевшему от удивления Георгу отвести и запереть меня в карцере на трое суток.

Окружающие посматривали на меня с укором и… сочувствием, при этом, вели себя, как тараканы на кухне, прячась во все щели, едва разгневанный ментор поворачивался в их сторону, не желая попасть ему под горячую руку. 

Георг вёл меня в подвал, обхватив рукой за предплечье. Ошарашенное выражение не сходило с его лица всю дорогу. Он никак не мог принять тот факт, что уходил и возвращался в Каменск вместе со мной. Видимо, у него в голове не укладывалось, что я была в людском городе без магического присмотра, и неизвестно с кем и чем занималась целый день! Последние два столетия ещё ни один одарённый не возвращался к людям после того, как маги забирали его на остров.

Молодой маг не сказал мне и слова. Впрочем, я ему – тоже. Дверь знакомого карцера захлопнулась за моей спиной с оглушительным грохотом.

Браслеты душили моё, и так уставшее, волшебство в груди. От перенесённого стресса меня чуть потряхивало. Всё же, я надеялась провернуть свою вылазку незаметно для магов. Миг, когда с моей головы сердитым мощным потоком воздуха снесло капюшон, был не самым приятным, мне, даже, живот скрутило от страха.

Я свернулась клубочком на пахнущем пылью и сыростью голом матрасе. Поджав ноги, почти к груди, накрылась плащом с головой и устало уплыла в сон. В целом, я осталась довольна своей вылазкой. А карцер и антимагические кандалы… переживу. Ни о чём не жалею.

Ох! Как же трудно пришлось! На второй день в карцере у меня напрочь пропал аппетит, а на третий - вообще, любые желания и стремления. Проклятые блокираторы, казалось, не магию во мне убивали, а саму жизнь. Время в подвале текло так незаметно, будто, вовсе стояло на месте. Минутная стрелка на моих часах передвигалась настолько медленно, что я диву давалась: почему мне раньше всегда казалось, что время бежит?

Первые сутки карцера были неприятны, но я неплохо перенесла эти часы. А вот вторые… Сначала мне стало мучительно плохо, захотелось плакать. Да, я, честно говоря, плакала, и немало, до опухших глаз.

Наказание, в принципе, казалось мне крайне несправедливым.

Стены тесного помещения карцера давили, было душно, сыро и зябко, несмотря на тёплый плащ. Через ничем не закрытое окно, пусть и небольшое, в карцер проникал промозглый холод. На острове магов не было снега и льда, как в Каменске в первый день зимы, но погода в это время напоминала мне дождливую и ветреную глубокую осень из моей прежней жизни.

Тяжелые ненавистные браслеты натёрли мои запястья, местами до крови, от того, что я всё время, инстинктивно, крутила их пытаясь освободиться. Они высасывали душу.

К исходу вторых суток наступил некий переломный момент - в моей душе поселилось равнодушное безразличие ко всему на свете. Оно окутало меня, словно, коконом.

И только одно чувство тлело, жило во мне, не умирало, а разгоралось с каждой мучительной минутой – ненависть к магам. До этих трёх дней в карцере оно было каким-то несерьёзным. Как бы это объяснить? Поверхностным! Не проникало до самой глубины души. Я три месяца с удовольствием и интересом общалась с ними, училась чему-то, наводила мосты, строила дружеские отношения, приспосабливалась… Они казались мне нормальными людьми! Да, по действующим законам, маги должны жить с магами. Желание одарённых сохранить себе подобных в будущем тоже можно понять. Многое можно понять, если есть большое желание и вынужденная необходимость. Но почему ментор и Георг, да и остальные в приёмнике, не понимают моё беспокойство о своей семье? Ведь у них тоже есть семьи, дети, братья и сёстры!

Ненависть набрала полную силу на третьи сутки. Моё тело ослабело без еды и от браслетов настолько, что закружилась голова, когда я встала по надобности к поганому ведру, и я шла, придерживаясь рукой за стену. Так тошнило, что от мерзкого запаха, когда я сняла крышку с ведра, меня тут же вырвало водой, которую я выпила до этого, проснувшись и пытаясь заглушить тошноту.

Потом, когда приходил Георг, гремел окошком на двери, что-то говорил, я слышала, но не понимала, настолько мне было плохо. Точнее, я не вслушивалась и не вдумывалась в его слова, даже не повернулась к нему. Так и пролежала лицом к стене, пока звуки за спиной не утихли. 

Тошнило. Болела голова. Мне было очень плохо. Ныли и кровоточили запястья.

«Не-на-ви-жу! Не-на-ви-жу!», - иногда шёпотом глухо скандировала я, иногда про себя. Это помогало мне. Облегчало состояние. Высушивало слёзы, потому, что я не хотела рыдать из-за магов.

«Нет. Я не буду стонать и плакать, бездушные ползучие гады!» - давала я себе зарок. – «Я должна поступить в эту их академию и выучиться всему, чему смогу. Мне нужно стать сильной и независимой! А потом... Посмотрим.»

Когда Георг тронул меня за плечо и объявил, что дверь больше не заперта, и я могу убирать помещение, я ничего не сказала ему, даже не поздоровалась. Лежала на кровати в прежней позе, пока он, немного постояв, не ушёл.

Даже в таком плачевном состоянии я смогла вынести ведро, сполоснуть его и вымыть пол в крошечной комнатке. Потом медленно пошла в купальню, некрасиво шаркая ногами. Подходя к ней, я видела, издалека, как Георг, не входя, через открытую дверь бросил на лавку в раздевалке мою обычную здешнюю одежду и сразу ушёл.

Горячая вода впервые за три дня согрела моё озябшее тело и немного придала сил.

В моей комнате меня ожидал сам ментор.

«Какая честь! Не в кабинете принимает, лично явился.», - иронически подумала я, но внешний вид мой оставался абсолютно бесстрастным. Годы учительства научили меня многие вещи встречать с невозмутимым выражением лица. Сейчас это умение пригодилось. Я, стоя, выслушала длинную лекцию о моём неподобающем поведении и ожидающих меня ограничениях в передвижении по приёмнику, удивляясь самой себе: как у меня хватает сил стоять ровно и не падать?

Не дождавшись моей реакции или каких-то слов, ментор подошёл ко мне и снял кандалы. Я заметила, как странно перекосило его лицо, когда он увидел мои раны на запястьях.

Я, тем временем, освободившись от блокираторов, больше не смотрела на ментора – не спеша, прошла к своей кровати и легла, отвернувшись.

Наверное, провалилась в сон, потому, что разбудил меня властный голос местного лекаря, Ибрагима:

- Повернись ко мне, девочка! Я обработаю твои руки.

- Уходите. Я не нуждаюсь в Вашей помощи. – спокойно и твёрдо сказала я, оставаясь в прежнем положении.

- Это приказ ментора!

- Так, идите, жалуйтесь ему. Я отказываюсь принимать лечение.

- Георг! – нетерпеливо позвал Ибрагим.

Я почувствовала, как сильные руки больно вцепляются в моё плечо, и меня насильно разворачивают. Лекарь быстро по очереди подхватывает оба мои запястья и накладывает на них мазь, перевязывает. Едва он закончил, я сорвала повязки и вытерла мазь прямо о покрывало на кровати, размазывая по нему выступившую кровь.

- Дура! – не выдержал Георг. – Хочешь, чтобы я тебя связал?

Я промолчала.

Некоторое время в комнате было тихо. Я смотрела в окно. Среди голых веток лиственных деревьев радовала глаз зелень кипарисов и сосен.

Не хочу от магов ни-че-го.

Вдруг, ощутила, как невидимые воздушные нити неподвижно спеленали моё тело. Это Георг, недолго думая, перешёл от слов к делу. Лекарь снова нанёс лекарство на мои раны и наложил повязку. Воздушные путы исчезли. Георг и лекарь напряжённо наблюдали за мной несколько минут. В этот раз я подождала, пока оба мага выйдут из комнаты и только потом содрала повязки и вытерла мазь с запястий.

Пусть мои руки дольше болят! Пусть останутся шрамы! Так легче ненавидеть и дышать. Кто-то не поступил бы так, кто-то посчитал бы глупостью… Но мне эта боль помогала ненавидеть. Ненависть заполняла, высосанную антизекеритом, пустоту в груди. Она давала силы, чтобы чувствовать, побуждала жить и бороться.

Накануне, из-за слабости, не заметила, как провалилась в сон. Проснулась утром с перевязанными руками. Видимо, Георг или лекарь, а возможно, что и оба, заходили ко мне ещё раз и аккуратно, чтобы не разбудить, обработали мне раны.

Медленно развернула пропитанную лекарством ткань. Запястья заживали и выглядели совсем не плохо, остались лишь неровные розовые полосы.

В столовую, к завтраку, спускаться не стала. Нет желания, ни сидеть за одним столом с мучителями, ни принимать пищу, приготовленную поваром, который сейчас воспринимался предателем.

Вместо столовой я пошла на кухню. Там, не здороваясь и ни на кого не глядя, приготовила себе поесть и забрала миску с готовой едой в свою комнату.

Быстро перекусив, засела за подготовку к поступлению в академию.

Меня ждало три вступительных экзамена: история магии, к которой я уже была готова, диктант и магический конкурс.

По истории магии за три месяца я не только учебники прочла уже трижды, но и наслушалась уроков от ментора. Собственно, на этой теме я училась читать, а потом тренировала скорость чтения. Все исторические даты запомнила легко, но продолжаю регулярно повторять.

Что касается диктанта…

Знание устной речи очень помогло мне с освоением чтения новыми для меня буквами. Сейчас я уже даже не подставляю мысленно каждый раз привычные мне знаки алфавита из прежней жизни. Но, вот, с диктантом дело обстояло хуже, намного хуже. И проблема была даже не в том, чтобы красиво и правильно написать непривычные буквы – я научилась этому легко, и не в грамотности – что, конечно, было сложнее. Загвоздка оказалась в письменных приборах!

До сегодняшнего дня, я легко тренировалась писать непривычные буквы палочкой в ящике с мокрым песком, стирая написанное специальной лопаткой. Здесь, в детской, был такой набор специально для письма и рисования малышей. Но ведь диктант мне нужно будет не в ящике с песком писать, а гусиным пером и чернилами!

Первые пробы пера были ужасны. Чернила, кстати, не только плохо отстирываются, но и отвратительно отмываются. Но мне нужно научиться быстро и сносно царапать буквы пером, макая его в чернила!

Я расстроено вздохнула. Сегодня после завтрака, собираясь готовиться к диктанту, я решила, что пришло время портить бумагу, на песке я уже справлялась с письмом быстро и легко. Правда, диктовать самой себе не очень эффективно, но придётся заниматься так, как имею возможность.

Бумагой для письма я успела запастись ещё до моего похода в Каменск. Это хорошо. Не нужно никого просить. Не знаю, на сколько смогу продлить свою молчанку, но собираюсь продержаться как можно дольше. Во-первых, не хочу с ними разговаривать, а во-вторых, испытываю удовлетворение, замечая, как это всех задевает. Что ещё я могу им сделать? Мучителям и предателям! Я ведь уже знала, что та щель-окно из подвала выходит на общий двор. Не могли они не слышать, как я плачу. Сейчас мне противно видеть их приветливые лица.

Я исписала, точнее, закапала кляксами и поцарапала, несколько листов бумаги к тому моменту, когда ко мне в комнату пришёл ментор. Я сразу услышала, как открылась дверь и насторожилась. Втиснувшись за детскую парту, оставив откинутой крышку, сидела за этим занятием у окна. Здесь, на парте, были очень удобные углубления для чернильницы и пера. Краем взгляда, не отрываясь от своего занятия, видела, как главный маг в приёмнике идёт ко мне.

Зимняя погода на острове магов была невероятно ветреной, поэтому окно было плотно прикрыто. Порывы ветра иногда были настолько сильными, что в стекло с тихим шорохом ударялся мелкий сор, листья и сосновые иголки. Сегодня было солнечно, света для моих занятий было более, чем достаточно. Яркие лучи, падая на бумагу, безжалостно высвечивали перед ментором печальный результат моих стараний.

Я вытерла тряпочкой нос. После холодного и сырого карцера с неприкрытой щелью, вместо окна, я подхватила насморк. И теперь без конца вытирала сопли. Я, кстати, не сразу поняла, что простыла. Вчера думала, что чувствую себя такой разбитой и нос заложен из-за долгих рыданий. Однако, сегодня из носа текло в два ручья, хотя со вчерашнего вечера я не плакала, и я догадалась, что простыла в карцере. Возможно, даже, и температура есть, небольшая.

- Доброе утро, Мария! – первым поздоровался ментор.

Я не нашла нужным отвечать. Что он мне сделает за молчание? Снова посадит в карцер?

- Ты не хочешь со мной разговаривать?

Ментор подождал немного и снова спросил:

- Почему ты не спустилась в столовую к завтраку?

В ответ я, совсем не специально, неожиданно сильно и громко несколько раз чихнула, удачно уронив соплю на его сияющий чистотой ботинок.

- Маша, девочка, ты больна? Почему не сказала? – дальше его зычный голос раздавался уже в коридоре - Георг! Ибрагим!

На этот раз сам ментор, устав от моего молчаливого протеста, приказал применить ко мне магию, чтобы уложить в постель и напоить лекарствами, чем Георг с удовольствием воспользовался. Я же азартно сопротивлялась, как могла.

В процессе воздушной транспортировки моего тела от парты до кровати, у меня получилось ловко зацепить и столкнуть с парты чернильницу и облить штаны и куртку молодого мага чернилами. Я бы сильнее порадовалась этому моменту, если бы удовольствие не портила мысль о том, что теперь надо думать, где взять другие чернила.

Я вела себя далеко не покладисто, но ментор злился на Георга, будто, это он был во всём виноват. Судя по некоторым его высказываниям, именно так он и считал: молодой маг был моей нянькой и недосмотрел.

- Георгий, ты носил в карцер еду три раза в день! Если там было настолько холодно, почему ты не дал девочке дополнительное одеяло?

Дополнительное? Я с интересом посмотрела на Георга. Тот отвёл глаза. Ах, ты ж поганец такой! Я презрительно скривила лицо и ничего не сказала. Хотя именно сейчас пожалела о своей игре в молчанку.

- Как получилось, что девочка простыла, я тебя спрашиваю? Почему ты допустил эти раны на её руках? Куда ты смотрел?

Георг скороговоркой оправдывался: «у неё же был наш тёплый плащ, в нем на снегу спать можно!», «зачем бы мне рассматривать её руки?», и зло бросал на меня быстрые взгляды исподлобья.

- Сейчас зима, а там, в карцере, вместо окна просто большая щель, видимо, её продуло, - вставил своё слово Ибрагим. – А тут ещё монолитные блокираторы… Как бы осложнений не было… Могла и дар потерять…

- Что?! Георгий!

- Господин ментор, при всём моём уважении… Карцер по прямому назначению слишком давно не использовался. Больше столетия, так точно! И тогда, когда она ещё только прибыла к нам, и сейчас - это было Ваше решение, немедленно надеть на эту великовозрастную бузилу монолиты и закрыть её в карцере, пока она весь приёмник не снесла, накопленной за двенадцать лет магией. Сами сказали, что семнадцатилетнюю девку, которая собралась замуж, розгами не отходишь и в угол не поставишь.

- Ты мог бы додуматься, что помещение нужно было привести в надлежащий вид! Заделать окно! – возмущался ментор.

- В тот первый раз, это был ещё только первый день осени. С заделанным окном там можно было задохнуться от духоты. Откуда я мог предположить, что зимой девчонка попадёт туда снова?

- Мы продолжим разговор в моём кабинете! – с этими слова меня оставили в покое.

«Да процесс усмирения семнадцатилетних одарённых с материка у них не отлажен», - лениво подумала я, засыпая под воздействием лекарств.

В обед повар лично принёс в мою комнату горячий суп. На подносе с боковыми опорами, как госпоже какой-то. Хотел поставить передо мной на кровать. Но я не позволила, остановив мага жестом.

Я не хотела заботы никого из них…

Издевались, мучили, равнодушно наблюдали и слушали мои рыдания, довели до болезни, а теперь прыгают вокруг. Не притронулась к принесённой еде, но и голодать я не собиралась. Мне нужны силы, много. Поэтому поднялась с постели, пошла на кухню и приготовила себе обед сама.

Взмыленный Георг прибежал, когда я уже заканчивала работать ложкой. Вкусный у меня суп получился.

- Зачем встала! – раскричался. – Ибрагим сказал: три дня постельного режима!

Я молча поднялась и понесла свою миску из-под супа к тазу с горячей водой, чтобы помыть. Маг выхватил её из моих рук и метко швырнул в таз через всю кухню, только вода выплеснулась на пол кухни.

Георг, ругаясь, подхватил меня на руки и понёс из кухни наверх, в мою комнату. Видимо, ментор ему относительно меня последнее предупреждение выписал.  Потому, что я по дороге смачно пару раз чихнула, не закрываясь, и нос о его плечо вытерла, а Георг только зубами скрипел. Правда, на кровать меня не положил, а швырнул. Но перина мягкая, так что, никакого эффекта. Не успела лечь поудобнее, как почувствовала невидимые воздушные путы на ногах и руках. Сверху маг навалил на меня два одеяла.

- Осталось меньше трёх месяцев… И я, наконец, избавлюсь от тебя навсегда, занозища! – скорее сам себе, чем мне, прорычал он.

Гад оставил меня привязанной до вечера. Под двумя одеялами в комнате было жарко, со временем захотелось в туалет, но я молчала и не жаловалась. Однако, категорически отказалась есть принесённый мне ужин, и, по настоянию Ибрагима, Георгу пришлось отвязать меня и сопроводить на кухню.

- Для восстановления магического резерва Мария обязательно должна хорошо есть. Это важнее лечения простуды.

Сам Ибрагим тоже измучился, пока не только напоил меня лекарством, но и добился того, чтобы я не выплюнула и не вырвала его, засунув пальцы в горло. 

Как они, Георг и Ибрагим, стыдили меня, упрекали, взывали к разуму взрослой девушки. Знали бы они насколько взрослая… На деле, оба боялись очередной головомойки от ментора за не выполненный приказ. Их злило, что я всеми силами мешала им его выполнять. Только я не из тех, кто привык к заботливым нянькам и сиделкам, когда чувствую себя плохо. Да и, разве сейчас это - болезнь? В прежней жизни, порою и за лекарством некому было сбегать, когда я с постели подняться не могла. Так что, небольшая температура и насморк не воспринимались мною, как трагедия, в отличие от окружающих. Меня раздражала навязчивая, насильственная забота по приказу.

Поэтому, повар за все три дня назначенного Ибрагимом постельного режима так и не смог, ни разу, вкусно и питательно накормить меня, как было велено ментором. Я ела исключительно то, что готовила себе сама, либо не ела совсем.

Ибрагим каждый раз давал мне лекарства с изнурительным боем, и, в конце концов, прибег к иному методу лечения - тепловым процедурам, компрессам и промываниям носа, которые проводил с помощью Георга и его воздушной магии.

Моя магия постепенно восстанавливалась, поэтому, я каждый раз незаметно ловко мстила обоим, потихоньку используя капельку своего волшебства так, что они даже не догадывались об этом.

Например, Георгу воздухом подставила сзади под ноги таз с горячей водой, приготовленной для меня. Ибрагиму пришла в голову идея пропарить мне ноги.

Когда Георг отступил назад и споткнулся о таз, я магией плеснула эту воду ему на штаны, повыше, туда, где ноги начинаются. Ох, он и заорал! Что? Горяченькая? А мои ножки, значит, можно туда опускать?

Устроив сильный сквозняк из-за резко распахнувшегося окна, я сыпанула Ибрагиму в лицо порошком, который он собрался разводить для моего согревающего компресса. Само собой, окно распахнул не порыв ветра, а я. Лекарь заслонил лицо ладонями и убежал куда-то со скоростью звука и тихим воем. Вернулся он только через час с красными, как у кролика, глазами и розовыми пятнами на щеках. Что, неприятно? А как мне жжёт и печет кожу, так ничего? Потерпи, не стони?

Сам ментор, проведывая меня, явно чувствовал себя не в своей тарелке, хоть и старательно скрывал это. Он каждый раз пытался говорить со мной назидательно и высокомерно, но я чувствовала, как сильно моё молчание нервировало его.

- Мария, хорошо. Я прощаю твой проступок, - услышала я от ментора на четвёртый день после карцера.

Так привыкла молчать, что даже не хмыкнула. Было пасмурное утро. В окно бился сильный дождь с градом. Я сидела за партой и писала. Точнее, то писала, то царапала пером по бумаге, иногда оставляя кляксы.

Насморк и недомогание, несмотря на лечение Ибрагима и его помощника Георга, благополучно прошли, и я снова приступила к занятиям.

- Кхм, кхм…- самым нехитрым способом попытался привлечь моё внимание ментор.

Одновременно, я услышала странный грохот от двери и повернула голову на звук. Георг со счетоводом втаскивали в мою комнату новую большую парту, под мой рост.

Когда она была установлена на месте маленькой, я села, и ментор положил передо мной самые настоящие прописи.

Я удивлённо посмотрела на него, а он, как ни в чём ни бывало, начал со мной урок чистописания.

Он заставил меня писать палочки и крючки под счёт, как в танце, «раз» – палочка, «раз-и» - крючок.

- Раз, раз, раз…

На каждый счёт я должна была успеть провести аккуратную палочку в сетке прописи.

- Раз-и, раз…

Это крючок и палочка вместе.

Я училась писать пером. Всё в ритме, под счёт, с контролем нажима и обучением правильного макания пера в чернильницу.

Ну, что вам сказать? Дело пошло. Вскоре, я уже сносно писала маленькие диктанты.