Глава 7

– Если нас так легко сюда пустили, значит, ничего интересного мы не найдём, – озвучивает мою мысль Алан. – Ладно, с чего-то надо начинать. Госпожа Шеус, а госпожа Шеус? Ты посмотрела на особняк магическим зрением?

– Везде только божественный белый и коричневый бытовой. Следы бытовой энергии в прихожей совсем слабые, это может быть курьер, доставщик или сотрудник Служсвязи.

– Или госпожа Милея, о которой нам пока ничего не известно.

Я ставлю барьер от прослушивания:

– Алан, я тут подумала. Ладно, скверна в ауре не видна. Демоны хитры, коварны и так далее. Допустим, Всевышний терпел одержимого понтифика, поскольку сражается за каждую заблудшую душу. Но почему свободно прошёл в храм убийца?

– Тоже ломаю голову, – признаётся он. – Считается, что храмы надёжно защищены от всякого зла.

– От всякого зла, – повторяю я. – Но если злодей искренне верит, что поступает так во благо?

Алан замирает и пристально смотрит на меня. Взгляд ошарашенный и сосредоточенный одновременно. Какие же красивые у него глаза! Словно бирюзовое море солнечным утром.

– Что ты сказала, Лин?

– Шеус.

– Да, да, да. Что ты сказала?

– Когда человек убеждён, что благая цель искупает зло, может ли он обмануть самого Всевышнего?

– Получается, да, – заключает Алан. – Ты умница, Лин! Недаром Кай так тобой гордится.

Последняя фраза лишняя. Напоминает о том, что он видит во мне дочь лучшего друга. С досады хочется что-нибудь пнуть, например, резную ножку кресла в виде когтистой звериной лапы. Но тогда я точно подтвержу мнение о себе как о маленькой девочке. Убираю барьер и приступаю к осмотру.

Обычно комната говорит о хозяине красноречивее самого человека, только не на этот раз. Спальня небольшая или кажется таковой из-за огромной кровати посередине. Атласное стёганое покрывало спадает до пола, на нём, как и на балдахине, ни пылинки: мощное и совсем свежее заклинание Порядка. Судя по отпечатку ауры, накладывал сам Алонио. Он же позаботился, чтобы самоочищались плотные портьеры с ламбрекенами, а ковёр успевает слизнуть пыль с моих туфель за ту минуту, пока я обхожу кровать.

Покрывало я без стеснения снимаю. Шёлковое постельное бельё тёмно-синее, в тон балдахину, под подушками пусто, старинный пружинный матрас привинчен к кроватной раме. Ничего не спрячешь, однако я тщательно исследую раму: нет ли потайного ящика? Справа и слева от изголовья бронзовые светильники с витыми шнурами выключателей, под ними две пустые прикроватные тумбочки. В левой распечатанная упаковка влажных салфеток, в правой стопка чистых носовых платков. На подставке красуется Священный Завет в золотом окладе с драгоценными камнями. Алан листает книгу и показывает мне слипшиеся страницы:

– Стоит красоты ради! Правильно: кто будет пользоваться книгой, которая весит словно чугунная плита?

– Другой нет, – я ещё раз оглядываю спальню. – Может, в шкафу?

Огромный шкаф – ровесник дома, толстые массивные дверцы распахиваются с трудом. Внутри пять одинаковых белых мантий, четыре строгих костюма с благородным отливом и семь белоснежных сорочек; отдельно на крючках галстуки. В чехлах для одежды плащ с капюшоном и кашемировое пальто. Бельё и носки в специальных ящиках по бокам, на верхней полке кашне с изысканным мелким узором. Внизу в коробках две пары летних туфель и демисезонные ботинки.

– Образец скромности и умеренности, – Алан проверяет карманы пальто и разочарованно вздыхает.

– Я не назвала бы Алонио скромным. Посмотри: костюмы сшиты на заказ, сорочки из натурального шёлка, галстуки дорогие – я такой недавно папе покупала. И обувь тоже недешёвая, из последней модной коллекции Фуризо́.

– Тебе виднее: я совершенно не разбираюсь в моде, – Алан встаёт на цыпочки, чтобы заглянуть за фронтон шкафа. – Одежду заказываю по каталогу, потом половину возвращаю – то длинно, то коротко, то сидит как на виверне седло… Ты обратила внимание: нет домашних вещей? Ни халата, ни пижамы, ни тапочек.

– Готова поспорить, что и на этот случай существовало какое-нибудь изречение вроде «Нега для тела – искус для души».

Алан по-мальчишечьи прыскает.

– Пустых плечиков в шкафу нет, и такое впечатление, что вся одежда на месте, – я закрываю дверцу. – Алонио забрали в чём мать родила.

– Если он спал нагишом, вполне возможно. Любопытно, Священный Завет это не осуждает? – Алан косится на книгу. – Жалею, что мало интересовался храмами. По сути, они образуют собственное государство в государстве, как наши высшие образовательные учреждения.

– Не было повода?

– Да. Верховное Собрание никогда не вмешивалось в планы Совета, мы не лезли в их дела. Храм Семи Стихий – первый совместный проект, и идею, как ни странно, подал именно Алонио. Сколько раз за это утро звучало «странно»?

– Раз пять, – я наконец-то ловлю мысль, которая всё это время вилась, словно назойливое насекомое: – Алан, чего не хватает в этой комнате?

Он оглядывает спальню. Окно, кресло, журнальный столик, кровать, тумбочки, шкаф…

– Зеркала. Но, может быть, оно висит в ванной?

– И Алонио каждый раз бегал в ванную завязывать галстук? К тому же, похоже, ванная тут одна на этаж. Старые дома жутко неудобные, а перепланировку, судя по всему, здесь не делали со дня постройки.

Я возвращаюсь к шкафу. Полка, штанга для вешалок, ящики… а вот и выпуклость на стенке! Нажимаю и удовлетворённо слежу, как воздух мутнеет и уплотняется в зеркальную поверхность.

– Магическое зеркало! – Алан немедленно просовывает сквозь него руку и вытягивает её обратно. – О таком я только читал. Раритет и крайне энергозатратная штука. Оно одно потребляет половину всей энергии в особняке. На месте Алонио я повесил бы обычное хотя бы ради экономии.

Вместо собственного отражения зеркало показывает мне чужое кареглазое лицо в обрамлении светлых кудряшек. Госпожа Шеус и сейчас очень красива. Полумрак старинного особняка скрадывает возраст, фигура по-девичьи стройна. Не потому ли Алан так часто смотрит на меня?

– Знаешь, что ещё странно? – слово вызывает у Алана улыбку. – Отсутствие личных вещей. Ни снимков, ни безделушек, ни книг, кроме Завета, которым не пользовались. Гостиничная чистота.

– И десяток чистящих заклинаний, – подхватывает он. – Боязнь грязи?

– Желание быть безупречным?

– Давай проверим кабинет.

Что такое рабочий кабинет я знаю: видела папин. Плотно набитые папками шкафы, длинный стол для совещаний и два визора. На столе полный порядок: внутренний коммуникатор, ежедневник, распечатанные сводки новостей и обязательная кружка с грофом. У Алонио из всего перечисленного один визор. Когда Алан его включает, на экране появляется требование пароля.

– Надо спросить у Никоса: может, он знает? Или секретарь-бухгалтер, как его?

– Патер Керин. А сам не попробуешь подобрать?

– Кодовое слово имеет смысл лишь в глупых визосериалах, – хмыкает Алан. – Нормальные пароли состоят из случайных букв и цифр. Но факт, что визор запаролен, говорит о крайней осторожности. Лично я дома пароль не ставлю.

– Ты живёшь один. Папа ставит всегда – привычка. Шед из любопытства пытался взломать, не получилось.

– Я дедов взламывал. Из принципа. Но он у меня не мудрил, всегда вводил имя покойной бабушки и разные памятные даты.

Киваю и только потом понимаю, что я впервые слышу про семью Алана.

– Деда? Не отца?

– У меня не было отца, – Алан заглядывает под стол. – И матери не было. Дед заливал мне про героически погибших боевиков. А после его смерти я узнал, что родители живы и вполне себе благополучны, просто никто не захотел разводиться из-за нагулянного на стороне ребёнка. Семья отца вообще на знала о моём существовании, муж матери поскандалил и успокоился, удовольствовался тем, что меня сразу после рождения забрал тесть. С условием, правда: никаких контактов ни с его женой, ни с детьми.

Оторопело хлопаю ресницами.

– Так у тебя есть родственники? Братья и сёстры?

– Нет у меня никого, – жёстко бросает он. – За сто сорок четыре года обо мне ни разу не вспомнили. Моя семья – Коэн, Кай, Ани и вы с Шедом… Демоново расследование, выводит из равновесия! Прости за эти сопли. В ящиках стола тоже пусто, а на мусорной корзине заклинание Распада. Бумажка попадёт – через четверть часа исчезнет.

– Хорошо, что Распад накладывал не природник, – замечаю я. – Бумажка могла бы раствориться через секунду вместе с рукой.

– Бр-р-р, – Алана передёргивает. – Это не жилые комнаты, это стерильный музей! Неудивительно, что Никос так спокоен.

– Думаешь, он от нас что-то скрывает?

– Стопроцентно. Во-первых, требование не подпускать природников. Очевидно, Никос знает или подозревает, что убийца – кто-то из своих. Во-вторых, его реакция на одержимость. Я пристально следил за ним. Он не удивился! В то время как остальные патеры впали в панику, Никоса заботило исключительно соблюдение секретности.

– Мне кажется, он не станет выгораживать преступника.

– Не станет перед Высшим Собранием. УМКа для него – досадная помеха. В особняк нас пустили только потому, что это никак не продвинет расследование.

– А вот и нет, – возражаю я. – Теперь мы яснее представляем характер убитого, а это немаловажно. Алонио страдал нездоровой тягой к чистоте, как люди с желанием тотального контроля. Он был лицемерен: призывал к экономии, но носил очень дорогие вещи и пользовался энергоёмкими раритетами. А ещё сонное заклинание Алонио наложил не в этой спальне. На кровати нет ни следа магии. Похоже, что в ней вообще давно не спали.

– Мужчина селит в своём доме любовницу не ради того, чтобы спокойно спать в другой комнате, – ухмыляется Алан, переводит взгляд на меня и тут же начинает оправдываться: – Извини, вышло грубовато.

– Послушай! – я давлю желание топнуть ногой. – Мне сорок три года, а не три! Я десять лет служила в отряде на границе с пустошами, сражалась с тварями, провожала погибших товарищей, напивалась потом в хлам и тоже, представь себе, проводила ночи не одна. Понятно, что ты до сих пор видишь во мне девочку с бантиками, которой дарил кукол и плюшевых вивернов. Но я выросла, Ал!

Именно этот момент выбирает Никос, чтобы распахнуть дверь.