Глава 14. Три дня до Хеллоуина

Когда открываю глаза, поначалу мне кажется, будто я вовсе не ложилась. Небо за окном чернильно-черное – того же цвета, что и в лесу. Следующее, что я осознаю, – боль. Мои руки и ноги, кажется, весят по сто фунтов каждая. Во рту сухо, как в пустыне, а все тело охватывает раздражающее покалывание. Единственный источник комфорта – мягкое прикосновение к моей щеке. Мерлин мурлычет, свернувшись калачиком у меня на груди, его маленькая мордочка уткнулась мне в подбородок. Я легонько целую его в лоб, но тут же морщусь, когда мои пересохшие губы трескаются от этого движения.

Мерлин вскидывает голову, его оранжевые глаза сияют в темноте. Он издает еле слышное мяуканье.

– Я знаю. Прости, – хриплю я, мое горло саднит от крика.

Морщась уже от боли в мышцах, я сажусь, при этом несколько предметов с глухим стуком раскатываются по кровати. Пара бутылок с горячей водой и тканевые свертки, набитые теплыми ароматическими травами. Мои ноги обернуты марлей и пахнут алоэ и маслом чайного дерева. Этот аромат я узнаю сразу. Моя фирменная мазь «Феникс» – специально для лечения ожогов и порезов.

Я встаю, но пошатываюсь, ноги пока нетвердые. Все тело ноет, но, по крайней мере, мне не холодно. Мои волосы сухие, расчесаны и заплетены в косу, и я одета в теплую фланелевую пижаму. Если бы не боль, я могла бы убедить себя, что все это мне привиделось. Просто очередная порция кошмаров.

Мерлин спрыгивает с одеяла и выбегает из спальни. Ориентируясь на звон его бубенчика, я следую за ним по короткому коридору в гостиную.

Вся передняя часть моего коттеджа залита мягким мерцающим светом. Все поверхности – кофейный столик, письменный стол, подоконник с вязаными фигурками – заставлены тыквами-фонарями. Более двух дюжин оранжевых мордочек смотрят на меня: одни весело ухмыляются, другие хмурятся, третьи явно замыслили какую-то шалость. Почти все тыквы, которые мы привезли с фермы Беннетов, превратились в настоящие произведения искусства. А стоящие внутри них свечи отбрасывают тени, которые танцуют по всей комнате.

Я иду на кухню на звук какого-то мягкого царапанья. Мэтью сидит за столом, рядом с ним громоздится пара нетронутых тыкв. Он же с помощью плоского скребка вытаскивает семена и жилистую мякоть из третьей. Мерлин проносится мимо меня и запрыгивает на стол. Мэтью на мгновение оставляет работу, чтобы почесать коту шейку.

– Эй, приятель, – шепчет он, – тебе полагается присматривать за своей хозяйкой.

– И к этому заданию он относится очень серьезно, – тихо говорю я, морщась от боли в горле. Мэтью вскакивает со стула и оказывается передо мной прежде, чем я успеваю закончить предложение.

– Ты проснулась. – В его улыбке сквозит облегчение. – Ты проспала весь день. Как себя чувствуешь?

Он оглядывает меня с головы до ног.

– Сбитой с толку, – хрипло признаюсь я и тут же невольно хватаюсь за саднящее горло.

Мэтью подходит к плите, где стоит чугунный чайник.

– Оно и понятно. – Он зажигает конфорку. – Сядь и отдохни. Я попробую приготовить что-нибудь для твоего горла.

Мэтью возвращается на свое место. На краю потертой деревянной столешницы лежит мой «Травник». Мэтью пролистывает несколько страниц, что-то ища.

Зачем мне садиться? Я точно знаю, что мне нужно. В буфете рядом со шкафчиком для специй лежат мои чаи – обычные, ради удовольствия, и те, что имеют особенные свойства. Я беру свою самую крепкую смесь с корицей и специями и последнюю бутылку шалфейного меда. Заодно делаю мысленную пометку, что мне нужно будет пополнить запасы до того, как выпадет первый снег.

Мэтью оставляет в покое «Травник» и смотрит, как я зачерпываю чай в крошечный изящный пакетик и перевязываю верхушку бечевкой. Чайник издает музыкальный свист, а я беру медную кружку, предназначенную специально для этого отвара, и осторожно наливаю на дно две маленькие ложки шалфейного меда. Пакетик опускается внутрь вместе с кипящей водой, кружится в потоке, и из него начинает сочиться темно-оранжевая заварка. Мед тоже медленно растворяется. Все это время я сосредоточиваюсь на жгучем першении в горле и представляю, какое облегчение принесет мне этот чай. Хорошенько перемешиваю напиток ручкой тонкой деревянной ложки для равномерного распределения ингредиентов.

Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы собраться с духом перед тем, что сейчас должно произойти. Мне трудно пропускать холодный воздух в горло. Я подношу чашку к носу, вдыхая пряный пар. Это тоже раздражает, но, по крайней мере, он теплый. Я отворачиваюсь от Мэтью, чтобы он не увидел моей гримасы.

Беру себя в руки и делаю первый глоток. Боль приходит почти мгновенно. Мое горло горит, а глаза слезятся, я изо всех сил сдерживаю кашель, которого так отчаянно требует мое тело. Жидкость будто затекает в тысячу крошечных порезов в моей глотке, проходит по всей ее длине.

Однако жжение исчезает так же быстро, как появилось. В горле по-прежнему першит, но раздражение уже не такое сильное. Я делаю еще глоток. Огонь разгорается снова, но менее интенсивно и затухает даже быстрее. Еще глоток – на этот раз почти терпимый. Еще один – и я наконец могу насладиться вкусом чая, теплого и пряного. И дышать уже не так больно. Мои мышцы расслабляются, боль в горле утихает. Когда я ставлю пустую чашку, все, что остается от прежних страданий, – это легчайшее першение. Мне намного легче. Если бы у меня была инфекция, чай не дал бы такого эффекта. То есть горло я все-таки просто сильно перенапрягла и сорвала. А вот о руках и ногах такого не скажешь. Теперь, когда с одной проблемой покончено, я ощущаю под бинтами покалывание и отчетливо вспоминаю предыдущую ночь.

– Что вчера произошло? – спрашиваю я, поворачиваясь к Мэтью. Все это время он наблюдал за мной. Теперь его лицо становится встревоженным, неуверенным. Он качает головой и садится за стол. Я подхожу и присоединяюсь к нему. Мой бородавчатый дьявол лежит передо мной нетронутым.

– Это все было по-настоящему? – спрашиваю я, не глядя Мэтью в глаза. И почти боюсь ответа.

– Да, – сухо, почти сердито отвечает Мэтью, чем сбивает меня с толку.

– Очень жаль, – шепчу я. – Я надеялась, что яркие галлюцинации были неприятным побочным эффектом того снадобья, что дала мне Уинифред. А похоже, нет.

– Не стоит снимать с нее всю ответственность. Она тоже частично виновата в том, что произошло. Пытаться заставить ведьму пограничья не видеть снов? Она дура, – настаивает Мэтью.

Я встречаюсь с ним взглядом, вижу гнев, пылающий в его глазах, и быстро отворачиваюсь, краснея от стыда.

– Мне не следовало брать флакон, – признаюсь я тихим голосом. – Я никогда не ходила во сне, но и снотворным тоже ни разу не увлекалась. Мне следовало быть осторожнее.

Мэтью усмехается.

– Откуда ты могла знать, что зелье поймает тебя в ловушку в твоей же голове и поставит в такое уязвимое состояние? Не смей себя винить, ни на секунду. Нет, нет, это я должен был догадаться, – бормочет он.

Теперь я понимаю, что его гнев направлен не на меня.

– Ну ты тоже себя не грызи, – говорю я, чуть обидевшись и, как ни странно, слегка развеселившись. – Все-таки ты же не мой ангел-хранитель.

В его глазах вспыхивает такая неожиданная печаль, что я тут же перестаю смеяться.

– Разве нет? – тихо спрашивает Мэтью скорее себя, чем меня. В этом сбивающем с толку вопросе звучит столько сожаления и тоски, что не получается сосредоточиться на смысле. Хочется просто утешить Мэтью, что я и делаю, беря его за руку.

На мгновение наши пальцы переплетаются. Его ладонь теплая и шершавая. Он смотрит на меня вопрошающим, нерешительным взглядом, но нежнейшая улыбка расцветает у него на губах. Я мягко сжимаю его руку, но Мэтью тут же ее отдергивает, резко втянув воздух.

– Прости, – говорю я, прижимая собственную ладонь к груди.

– Все нормально. Со мной все хорошо, – быстро заверяет он, натягивая манжет рубашки на запястье, но я успеваю заметить красную повязку, которую Мэтью пытается прикрыть.

– Ты ранен! – в ужасе ахаю я.

– Ничего серьезного, – пытается заверить он меня, но я качаю головой.

– Об этом судить мне. Дай-ка я посмотрю.

Мэтью глубоко вздыхает, но больше не спорит, снова закатывает рукав. Его предплечье все обмотано свободной повязкой, и она уходит даже дальше, под ткань.

– Что, черт возьми… – ахаю я, подходя ближе, чтобы рассмотреть, но Мэтью вздрагивает. – Я осторожно, обещаю, – заверяю его.

Он остается напряженным, но на этот раз не отстраняется от меня, когда я мягко, очень мягко приподнимаю одну из повязок. Под ней видны грубые рубцы и длинная изогнутая рана, которая выходит за пределы этой первой повязки и тянется дальше. Это очень, очень плохо.

– Ладно, – говорю я спокойно, пряча тревогу, – мне нужно, чтобы ты снял рубашку, тогда я смогу получше осмотреть всю рану.

Он мгновение колеблется, настороженно глядя на меня. Я твердо встречаю его взгляд, давая понять, что здесь нет места для дискуссий. Мэтью неохотно расстегивает рубашку здоровой рукой. Он легко высвобождает ее, но с поврежденной управляется не так ловко. Я помогаю снять ткань, положив ладонь ему на поясницу. Он слегка вздрагивает от моего прикосновения, но не жалуется. Отблески свечей мерцают на его обнаженной груди. Он напряжен – то ли от холода, то ли от боли, точно не скажешь.

Мне требуется огромное усилие, чтобы сохранить внешнее самообладание, как только становится ясна степень его травмы. Бинты обвивают всю его руку и левое плечо, до самой ключицы. Страшно представить, как же он намучился, управляясь со всем этим в одиночку. И как ему, наверное, было больно ухаживать еще и за мной. А затем потратить бог знает сколько часов, вырезая почти тридцать фонариков. На мгновение я испытываю перед ним чистое благоговение.

Как можно осторожнее снимаю бинт с его плеча. Зловещие красные рубцы и раздраженная кожа тянутся от запястья вверх и превращаются в длинную и глубокую рану. Судя по запаху масла чайного дерева, Мэтью пытался нанести на нее мою мазь «Феникс». Но повреждения слишком серьезные. Если рану немедленно не закрыть, в нее, скорее всего, попадет инфекция. Нужно срочно ее заживить.

– Подожди здесь, – говорю я ему. – Мне нужно взять кое-что, чтобы промыть порез и наложить свежие повязки.

Он не отвечает мне, но легко кивает.

Мерлин топает за мной в сторону кладовки, но я качаю головой.

– Нет, иди сядь к нему на колени и отвлеки его, – прошу я. Он мурлычет в знак согласия и направляется обратно на кухню – к Мэтью.

Я захожу в свою темную кладовую и включаю тусклый верхний свет. В помещении сущий беспорядок: абсолютно все не на своем месте. Некоторые бутылки сдвинуты или стоят на неправильной полке, какие-то даже опрокинуты. Лишь несколько минут спустя удается найти все, что нужно, и в конце концов я возвращаюсь в гостиную с полными руками мазей, свежей марлей и миской для использованных бинтов. Прежде чем направиться на кухню, я на минутку останавливаюсь у своего стола и беру бутылку «Целительной смеси».

Мэтью здоровой рукой отодвигает тыквы со стола, освобождая место под все мои припасы. Я срезаю остатки его грязных бинтов, и мои худшие опасения подтверждаются. Рана на плече и руке невероятно глубокая. И почти дневной давности.

Мой первый шаг, как и при любом лечении, заключается в том, чтобы медленно катать заряженный белый кварц по раздраженной коже. Мэтью не издает ни звука, даже не вздрагивает, когда я провожу камнем по неглубоким местам его раны. Но в тот момент, когда кварц касается краев более серьезно пострадавших участков, отдергивается и резко вдыхает.

– Вижу, ты совершил набег на мою кладовку, – говорю я с наигранным весельем, чтобы его отвлечь.

– Да, – отвечает он сквозь стиснутые зубы. – Знаю, что побросал все в беспорядке. Извини.

Я качаю головой.

– Не нужно извиняться. Я впечатлена твоими познаниями в области лекарственных трав.

– Тогда впечатляйся собой, – говорит он уже чуть спокойнее. – Инструкции в твоем гримуаре максимально четкие и упорядоченные. Без них я бы не справился.

– Удивительно, что книга помогла тебе. Какие способы диагностики и методы лечения тебе удалось из нее извлечь? – поддразниваю я, поворачиваясь к нему лицом и перекатывая кристалл через его плечо.

Тень улыбки появляется в уголках его губ, когда наши взгляды встречаются: Мэтью понимает, что я делаю. Но улыбка быстро исчезает.

– Самой серьезной проблемой была твоя гипотермия, – говорит он. – Ты побледнела как снег. У тебя были синие губы. – Мэтью безотчетно обхватывает мой подбородок здоровой рукой и нежно проводит большим пальцем по нижней губе. От его прикосновения по моему лицу разливается жар. Его глаза находят мои, и я поражена тем, какая в них отражается мука. – Я отыскал твои травяные компрессы и наполнил бутылки горячей водой, настоянной на корне цветка ватника, валериане и фенхеле.

– Весьма впечатляюще, – признаю я, с трудом сохраняя голос ровным. Мэтью благоразумно пропустил ту часть рассказа, где ему пришлось высушить мои волосы, снять с меня насквозь промокшую ночную рубашку и переодеть во фланелевую пижаму, и все это притом что из его собственной раны текла кровь.

Я кладу кристалл на стол и снова поворачиваюсь, чтобы заняться плечом Мэтью. Беру одну из своих многочисленных противомикробных мазей и макаю в нее чистые пальцы.

– Может жечь, – мягко предупреждаю я его. Он снова кивает и опирается о стол.

– Мне показалось, что прошли часы, – тихо признается Мэтью, когда я начинаю наносить мазь на края глубокой раны.

– Это когда?

– Пока я ждал, когда ты снова согреешься, – поясняет он. – Когда на твои щеки вернется румянец. Как только я убедился, что ты не замерзнешь, то принялся обрабатывать ссадины. Ой, – шипит он, когда я провожу рукой по особенно зазубренному участку раны.

– Извини, – говорю я, убирая руку. И снова осматриваю рану. – Придется использовать «пластырь», чтобы все нормально срослось. Но останется отчетливый шрам. Ничего? – спрашиваю я. Он кивает в знак согласия.

Я тянусь за гвоздичным маслом, вытаскиваю пробку из банки и медленно лью бальзам ему на плечо. Он резко втягивает воздух, пока ледяная жидкость растекается по его плечу, в бороздки вокруг раны, но постепенно мышцы спины и плеча начинают расслабляться.

Я надеваю тонкие перчатки, чтобы обезболивающее масло не подействовало на меня саму.

– Что-нибудь чувствуешь? – спрашиваю я Мэтью, мягко касаясь кожи на его предплечье.

Он качает головой.

– Только холод, – изумленно тянет Мэтью.

– Хорошо, – удовлетворенно замечаю я. – Значит, снадобье работает.

Теперь, когда рана стерилизована и онемела, пришло время ее залечить. Я беру смесь и опускаю маленькую керамическую ложечку в мерцающую медную жидкость.

– Возможно, будет чуть тянуть и жечь, но холод должен приглушить любые неприятные ощущения, – предупреждаю я.

Одной рукой я прижимаю самый конец пореза на его плече, сводя края кожи и мышц как можно ближе друг к другу. Затем выливаю «пластырь» на рану и наблюдаю, как он расползается и соединяет плоть с обеих сторон. Я напеваю, позволяя своему намерению течь через мои руки к Мэтью. Работа предстоит долгая, и я определенно израсходую всю бутылку. Повторяю те же действия со следующим участком, медленно продвигаясь вниз по руке. Чтобы намерение закрепилось, я представляю себе, как смесь сшивает поврежденные ткани, создает здоровые клетки и восстанавливает приток энергии к коже. Смесь нагревается под моими руками и пристальным взглядом.

Тишину в комнате нарушают лишь мое пение да мурлыканье Мерлина. Тыквенные фонари мягко мерцают вокруг нас. Мэтью не жалуется, пока я работаю, но каждый раз вздрагивает, стоит нам с ним соприкоснуться.

– Итак, – вновь отвлекаю его я, продолжая работать, – что ты там говорил о ссадинах?

Мэтью вздыхает и продолжает:

– Мазь «Феникс» от царапин и раздражения. Желтокорень для укусов.

– Укусов? – озадаченно переспрашиваю я. Да так и замираю с «пластырем» в руке. Опускаю взгляд и закатываю рукав пижамы до локтя. Моя рука покрыта царапинами и ушибами, но укусов нет. Я провожу пальцем по маленькому тонкому и ужасно чешущемуся порезу.

– В основном это дело лап Мерлина, – шепчет Мэтью.

– Что?

Я смотрю на него, сбитая с толку.

– Твои ноги тоже покрыты царапинами от его когтей. Вот там и были укусы, – говорит Мэтью, наблюдая за мной краем глаза.

– Нет, – качаю я головой. – Мерлин никогда бы не причинил мне вреда.

Как по команде, черный кот издает протяжное, печальное мяуканье.

– Я думаю, он был в отчаянии, – объясняет Мэтью. – Прошлой ночью я проснулся оттого, что он скребся и истерично выл за дверью моей спальни. Когда я взял его на руки, он был покрыт лесным мусором и весь дрожал. Задняя дверь коттеджа была распахнута настежь. Судя по виду укусов, сначала он пытался разбудить тебя, пока ты шла в лес. Сперва действовал ласково, только пытаясь привлечь внимание. Затем понял, что ты без сознания, и принялся царапать и кусать сильнее. Когда же и это не помогло, Мерлин вернулся за мной.

– И что потом? – недоверчиво спрашиваю я. – Ты побежал в незнакомый лес, чтобы найти меня?

Мэтью торжественно кивает.

– Давно я не испытывал такого страха, как прошлой ночью, – тихо шепчет он. – Да, я побежал в лес, без надежды сориентироваться. Но потом услышал твой крик. Я едва мог дышать от ужаса, но, по крайней мере, знал, в каком направлении идти тенями.

– Теневой скачок?

Он уже второй раз упоминает при мне это действие.

– Так называется способность быстро преодолевать большие расстояния, пересекая завесу и возвращаясь.

Я качаю головой.

– Никогда не знала, что подобное возможно.

– Это редкий дар. Его используют только теневые и… ведьмы пограничья.

Он настороженно смотрит на меня. Я поджимаю губы, но не отвечаю. Вместо этого вновь занимаюсь его рукой. Нельзя позволить своему намерению рассеяться, иначе исцеление займет много времени.

Следующие полчаса Мэтью сидит молча. Я тихо напеваю, помогая ране срастаться, и не отрываю глаз от его руки. Но замечаю, как он сам на меня то и дело поглядывает.

Наконец я выливаю последние капли заживляющей смеси на неглубокие края раны возле его запястья. Дотрагиваюсь до плеча и с удовлетворением обнаруживаю, что клей там уже застыл, образовав бесшовную перемычку и уплотнение. Вся рука Мэтью мерцает в свете свечей, его медный шрам неистовой молнией расходится от плеча до запястья.

Я беру марлю, чистый кристалл и быстро провожу им по краям ткани. Затем оборачиваю бинтом запястье Мэтью, всю руку вверх и вокруг плеча, медитируя и представляя, как кожа заживает без всякой инфекции и боли.

Наконец осматриваю готовую повязку, довольная своей работой. Постепенно мой разум выходит из рабочего режима, и я прихожу в ужас от масштабов полученной Мэтью травмы.

– Что это сделало? – тихо спрашиваю я.

– Адские гончие, – отвечает Мэтью, как будто это все объясняет. Мне хочется рассмеяться, но, судя по тону, он совсем не шутит.

– Адские гончие? Идут за мной? – переспрашиваю я.

Мэтью кивает.

– Почему? – выдыхаю я. У меня подобное в голове не укладывается. До вчерашнего вечера я даже не подозревала о существовании таких существ.

– Потому что ты ведьма пограничья, – говорит Мэтью, вставая и беря свою рубашку с кухонного стола. Он одобрительно осматривает повязку и легко двигает рукой, похоже не чувствуя боли.

Мне хочется застонать.

– Слушай, ты вот продолжаешь это все твердить. Но на самом деле никогда ничего не объясняешь.

Мэтью начинает застегивать рубашку.

– Знаю, – виновато признается он. – Все это было бы легче объяснить, если бы тебя должным образом обучили твоему ремеслу.

Я вспыхиваю от гнева, отхожу вглубь кухни и, пожалуй, слишком уж резко ставлю пустую бутылку из-под клея на место. Раз Мэтью снова может двигать рукой, следовательно, я не такая неумеха, какой он меня явно считает. Но затем я делаю глубокий вдох и снова поворачиваюсь к нему лицом. Прошлая ночь должна была мне продемонстрировать, что есть вещи, о которых меня не предупреждали.

– Тогда расскажи. Что именно от меня скрыли? – спрашиваю я.

Мэтью оставляет попытки застегнуть несколько верхних пуговиц на рубашке и бросает на меня настороженный взгляд.

– Когда мы украшали поместье, – продолжаю я, видя его сомнения, – ты расстроился, что я не умею ходить тенями. А еще упоминал другие виды магии… Как там? Связывание, перекачивание и направление? – Я морщу нос, пытаясь вспомнить тот разговор. – Что это?

Он на мгновение задумывается, явно подбирая формулировки.

– Привязка – это форма общения с давно ушедшими духами, – говорит Мэтью. – Любой дешевый экстрасенс с обочины притворяется, будто разговаривает напрямую с мертвыми. На самом деле это под силу только ведьме пограничья. Перекачивание – это способность преобразовывать жизненную энергию в энергию смерти, и наоборот. А направление – это акт перевода духа из нашего мира в иной, когда приходит его время. Это самая важная обязанность ведьмы пограничья.

Я прислоняюсь к кухонному столу, согнувшись под бременем всех своих подтвердившихся страхов. Мне снова тринадцать лет, я стою в нерешительности на опушке леса, а руки моей матери подталкивают меня вперед. Оказывается, меня многому не научили. Но через это гнетущее разочарование пробивается злость. Моя мать нарушила все традиции нашего ковена, назвала меня ведьмой пограничья, а затем всю мою жизнь скрывала от меня половину моей магии? И в чем тогда смысл?

– Откуда ты все это знаешь? – спрашиваю я Мэтью, пытаясь игнорировать боль от предательства в груди.

– Тихоокеанские врата знают о тебе с самого твоего появления на свет. Ты стала первой ведьмой пограничья за несколько столетий. Все детство я слушал о девушке с востока, которая наденет мантию и пройдет через границу жизни и смерти. Там, откуда я родом, тебя почитают. Стоит ли удивляться, что я присоединился к отцу, когда тот собрался в Ипсвич десять лет назад? Я мечтал увидеть тебя своими глазами.

– Представляю, как ты был неприятно удивлен. Найти вместо этакой героини заурядную ведьму, неспособную сделать что-либо значимое, – глухо смеюсь я.

В глазах Мэтью вспыхивает раздражение, он внезапно срывается с места и направляется ко мне. А у меня ноги точно приросли к месту. Он останавливается прямо передо мной, буквально в считаных сантиметрах. Я лицом ощущаю исходящее от его тела тепло. Вдыхаю запах корицы и дождя. Смотрю, как кирпично-красный шрам светится под марлей. Мэтью поднимает забинтованную руку и протягивает мне. От удивления я даже перестаю дышать. Мне интересно, что сейчас произойдет. Но он так и останавливается, показывая мне руку.

– Это не работа заурядной ведьмы, – тихим шепотом настаивает Мэтью, крутя конечность, чтобы я могла в полной мере оценить масштаб проделанного труда. – Это чудо.

Последнее слово он произносит благоговейно. Я качаю головой.

– Даже так я не могу делать все то, что, по твоим словам, должна.

– Неправда, – тут же возражает Мэтью и сжимает мои плечи. – Прошлой ночью ты ходила тенями, пусть и непреднамеренно. Сама сказала Уинифред, что с тобой разговаривал призрак. Только ведьма пограничья могла услышать его слова. Даже если тебя и не учили этим вещам, магия у тебя есть, и она отчаянно хочет, чтобы ее использовали.

– Но почему мама назвала меня ведьмой пограничья, а потом скрывала все это от меня? Бессмыслица. И если эти элементы действительно часть моего ремесла, то почему они под запретом в Атлантическом ключе?

Мэтью открывает рот, но затем так же быстро закрывает его.

– Этого я не могу сказать. Чем руководствовалась твоя мать – знала лишь она одна, – отвечает он.

Мое разочарование лишь усиливается.

– Мне нужно заглянуть в книгу, Мэтью, – говорю я, бросая взгляд туда, где на кофейном столике лежит упомянутый том. Мы не притрагивались к нему с той ночи, когда Мэтью снял проклятие с моей руки. Предупреждение Маргарет, увертки Уинифред, молчание моей матери – все это крутится вокруг одного и того же гримуара. Теперь мое желание снять заклятие магии крови выходит за рамки простого любопытства. Мне буквально необходимо узнать, что находится на этих страницах.

Мэтью убирает руки с моих плеч.

– Понимаю, – говорит он. – Хотел бы я знать, чем можно помочь.

Он хмурится, на его лбу появляются морщинки, а глаза начинают бегать туда-сюда, пока Мэтью прикидывает различные варианты.

– Думаю, кое-кто мог бы нам подсказать, – говорю я, отходя от него. Сажусь за стол в углу гостиной, вырываю клочок бумаги из «Травника» и чиркаю спичкой, чтобы зажечь серебристую свечу. Затем беру ручку.

Джинни!

Мне нужно встретиться с тобой. Нужно больше узнать о Короле, Что Внизу. И о снятии чар. Когда?

Геката

Я сворачиваю бумагу и обматываю ее ниткой из сушеных цветков бузины. В памяти всплывает просьба Уинифред не впутывать в это дело ее внучку. Но поскольку старейшина сформулировала приказ не совсем правильно, есть возможность уклониться. Я отчаянно цепляюсь за эту лазейку и бросаю бумагу в пламя. Она превращается в дым, и тот растворяется в воздухе.

– Который час? – спрашиваю я через плечо.

– Без десяти десять, – отвечает Мэтью, подходя ко мне.

– Отлично, – говорю я вслух. Джинни будет на ногах еще как минимум четыре часа. Ни одна настоящая книжная ведьма не ложится спать раньше трех. – Я могу посидеть и дождаться ответа…

Но даже не успеваю закончить предложение, как в камин врывается сквозняк. «Смерть Артура» в моем кресле для чтения раскрывается от порыва ветра. На внутренней стороне обложки появляется темная строчка. Мы с Мэтью вдвоем склоняемся над книгой и читаем корявый почерк.

Полночь. Библиотека Салема. Спроси Лори.