Глава 11

Ратманов сгреб мои пистолеты пудовой лапищей — легко, словно это были детские игрушки. Спорить с старпомом посреди палубы я не стал. Молча кивнул и зашагал следом.

Кавалеры за спиной мгновенно притихли. В морском воздухе явственно запахло жареным.

Мы спустились по крутому трапу. Ратманов, шедший впереди, не оборачиваясь, но мрачно бросил через плечо:

— На британском флоте, ваше сиятельство, за азартную игру и пальбу без приказа порют линьками у мачты. А у нас могут просто в железо заковать до первого порта. И поверьте, Иван Федорович — человек крутой.

Я хмыкнул про себя. Не пугай, пуганые. Вслух же ответил предельно вежливо и корректно:

— Благодарю за предупреждение, Макар Иванович. Учту. Всенепременно!

Каюта капитана разительно отличалась от общаги Резанова. Здесь царил маниакальный порядок: хронометры в ящичках из красного дерева, стопки карт, свернутые в идеальные трубки, надраенные до слепящего блеска секстанты. Крузенштерн сидел за столом, непреклонный и прямой, как корабельное орудие.

— Азартные игры на деньги, граф? — процедил он вместо приветствия. — Развращение посольской молодежи? Пальба из огнестрельного оружия на судне Его Императорского Величества⁈ Вы в своем уме? Мне плевать на ваши титулы. Я прямо сейчас отправлю вас в карцер на хлеб и воду, а в Копенгагене ссажу на берег!

— Позвольте, господин капитан! Мы всего лишь…– начал было я, но тут тонкая дощатая переборка скрипнула, и дверь каюты резко распахнулась. На пороге стоял Николай Петрович Резанов. Камергер был бледен, дышал тяжело, а глаза его горели уязвленным самолюбием. Звукоизоляция на деревянном судне, как я уже успел убедиться, отсутствовала как класс — скандал было слышно на всю корму.

— Что здесь происходит, Иван Федорович⁈ — с порога взорвался посланник. — По какому праву вы учиняете допрос лицу из моей дипломатической свиты? Граф Толстой подчиняется мне!

— Граф Толстой устроил на палубе стрельбу и азартные игры! — Крузенштерн с грохотом ударил кулаком по столу. — Это военный корабль, Николай Петрович! Здесь царит Устав, а не правила петербургских борделей! Я капитан, и я требую дисциплины!

— Вы, Иван Федорович, всего лишь извозчик! — презрительно, с наслаждением выплюнул Резанов, бросив на стол свои перчатки. — Ваша задача — доставить меня и мое посольство в целости. А чем развлекаются благородные кавалеры в пути, вас касаться не должно! Юношам скучно. Если графу угодно стрелять по бутылкам — пусть стреляет. Вы еще заставьте их палубу драить, как ваших мужиков!

Крузенштерн медленно поднялся из-за стола.

— На борту вверенного мне корабля, ваше превосходительство, я единственный судья и командир! — отчеканил капитан, опираясь костяшками о стол. — Так велит Морской устав Петра Великого! Ваши подопечные подвергает судно опасности! И я не потерплю своеволия!

Тут мне стало ясно: они спорят не из-за меня и не из-за этих молодых шалопаев. Это все лишь повод.. Дело — дрянь. Сейчас два высших руководителя экспедиции вцепятся друг другу в глотки, экспедиция закончится прямо тут, в датских водах. Эти два медведя сцепились из-за властных полномочий. И очень может быть, что крайним сделают меня.

Пора их развести по углам ринга.

— Господа, позвольте! — воскликнул я, прерывая скандал.

Оба возмущено уставились на меня, но идеально вежливый тон и мой спокойный взгляд на мгновение прервали ссору.

— Никакого бунта и нарушения субординации. Виноват, господин капитан, недооценил строгость флотских порядков. Был неправ, вспылил. Злого умысла не имел. Никто же не пострадал, так? Ну и к чему эти разборки?

Крузенштерн осекся, удивленный моей наглостью. Резанов тоже нахмурился.

— Карты, Иван Федорович — исключительно средство от морской тоски, — продолжил я ровным голосом. — Ставки шуточные. А что до стрельбы… Николай Петрович, мы ведь плывем к неведомым берегам? Америка, алеуты, дикари всякие? Ну вот. А я, как человек военный, обязан поддерживать форму. Тренировал глазомер исключительно ради защиты нашего посольства. Заметьте, стрелял строго за борт, ни единой щепки на вашем прекрасном корабле не задето.

Капитан смерил меня тяжелым, испытующим взглядом. Он явно не ожидал услышать что-то логичное вместо привычных аристократических истерик. Понял, что я технично съезжаю с темы, но формально придраться было не к чему: корабль цел, матросы не пострадали, а посол стоит горой за своего человека.

— Глазомер, значит… — он выразительно посмотрел на Ратманова. — Макар Иванович, верните графу оружие.

Затем капитан снова повернулся ко мне, и голос его лязгнул металлом:

— Но запомните, граф. Еще один выстрел без моего личного приказа. Еще один карточный стол на верхней палубе… И вам не поможет ни заступничество посланника, ни ваш высокий статус. Вы сойдете на берег. Не смею вас более задерживать, граф!

Я коротко поклонился и уже повернулся к двери, когда голос капитана догнал меня в спину:

— И вот ещё что, граф, — произнес Крузенштерн, глядя на меня, чуть наклонив голову набок, как натуралист разглядывает жука, прикинувшегося веткой. — Как только мы прибудем в Данию, я напишу запрос в Академию художеств. Попрошу прислать список выпускников и руководителей последних лет. Ответ надеюсь получить еще в Копенгагене.

На мою недоуменно поднятую бровь капитан пояснил:

— Формальность, конечно. Бумажная рутина, — он сделал паузу. — Просто люблю порядок в документах. И очень интересуюсь, как на наш корабль смог попасть столь… меткий художник!

Все это было сказано ровным, почти равнодушным тоном, будто бы между делом. Но у меня по спине прошёл холод, как от айсберга размером с пол-Гренландии.

— Разумеется, господин капитан, — произнёс я, не дрогнув лицом. — Порядок — основа флота.

Поблагодарил Резанова. Вышел. Забрал пистолеты у Ратманова. И только в своей каюте, прислонившись спиной к переборке, позволил себе тихо, от души выматериться.

Письмо в Академию. Список выпускников. Фёдора Ивановича Толстого в этом списке, разумеется, не будет. Там будет Фёдор Петрович. Другой человек.

Чертов немец!

* * *

Следующее утро на «Надежде» началось вроде бы, как обычно. Проснувшись в качающемся гамаке, я лежал, прислушиваясь к скрипу снастей, стонам деревянного корпуса и ударам волн о борт корабля.

Интересное дело. Мой жизненный опыт и Федькин молодой задор в рамках одной биологической единицы создавали жуткую смесь. Юный граф действительно оказался без тормозов. Меня это даже пугает. Чего я еще выкину? Дам в морду старпому? Вызову на дуэль посланника? Плюну на палубу? Страшно подумать.

И в то же время — какой это кайф! Плюнуть на все, на этих затянутых в мундиры и шарфы индюков, и жить своей жизнью. А если кто-то станет докапываться — делаю оскорбленный фейс и требую этой, как ее… сатисфакции.

До завтрака еще было время, и я решил почистить свои пистолеты. Надо внимательнее отнестись к средствам защиты своей дворянской чести.

Аккуратно разложил на лаете пушки свои возвращенные Ратмановым дуэльные «Лепажи». Чистя роскошное французское оружие, с досадой разглядывал идеально гладкую внутренность ствола. Для местных бретеров это был венец творения, но я-то прекрасно понимал всю ущербность конструкции. Гладкоствол — это, по сути, дробовик. Сферическая свинцовая пуля, проходя по каналу, неминуемо бьется о стенки и летит к цели по совершенно рандомной траектории. Попасть в бутылку на десяти шагах (или в штабс-капитана — на пятнадцати) сойдет, но ведь мне однажды может понадобиться один гарантированно точный, снайперский выстрел.

Чтобы закрутить пулю, требуется нарезной ствол. Хотя бы неглубокие, спиральные царапины внутри ствола, которые зададут свинцу вращение и стабилизируют полет. Начальная скорость пули этого карамультука невелика, а значит, пуля не сорвется даже из неглубоких нарезов. Только вот где их взять?

Вздохнув, я отложил пистолет в сторону. На раскачивающемся деревянном паруснике, где нет ни точных тисков, ни каленых резцов, ни трезвых оружейников, провернуть такую ювелирную операцию абсолютно нереально. Придется пока полагаться на удачу!

Тут меня отвлекли необычные звуки с палубы. Сквозь обычный фоновый шум плавания пробился стук топоров, крики боцмана и яростный матросский мат.

Заинтригованный, поднялся на палубу — и получил в лицо такой удар, что невольно отшатнулся.

За семь лет в Юго-Восточной Азии пришлось мне вдыхать разные «ароматы». Протухший дуриан на рынке в Сиемреапе, откуда эвакуировали целый этаж торгового центра. Тухлую рыбу прахок, которую камбоджийцы считают деликатесом, а весь цивилизованный мир — биологическим оружием. Корейский кимчи полугодовой выдержки, который прислал партнер по бизнесу — офис потом проветривали три дня, а уборщица уволилась.

Так вот, всё это были цветочки. Нежные, мать их, фиалки. Лёгкий бриз по сравнению с тем, что извергалось сейчас из трюма «Надежды». На палубе тащило так, словно в трюме нашего славного шлюпа скончалось и успело слегка протухнуть небольшое стадо бегемотов.

Оглянувшись, я увидел, что у главного трюмного люка кипела работа. Матросы, отплевываясь и поминая всех морских чертей, вытаскивали на свет божий тяжелые дубовые бочки. Дерево рассохлось, и сквозь щели на чистую после утренней приборки палубу сочилась мутная, серо-зеленая слизь, источавшая то самое инфернальное амбре.

Капитан Крузенштерн бледный как смерть стоял над этой баррикадой, прижимая к носу платок. Рядом мрачной тенью возвышался старший лейтенант Ратманов. Впервые мне довелось увидеть, как можно грязно матерится одним выражением лица.

А я, знаете ли, повидал в жизни некоторое дерьмо.

— Вскрывайте следующую, Макар Иванович, — глухо скомандовал капитан.

Ратманов кивнул полуголому матросу, тот подцепил ломом крышку, хрустнуло дерево, и в лицо нам ударило новое облако зловония. Когда-то это было о квашеной капустой, теперь — превратилось в гнилую, бурлящую жижу.

— Господи Иисусе, — пробормотал подошедший ко мне лейтенант Левенштерн, прикрывая лицо платком. — Вот мы и приплыли, граф.

— Отчего? — ответил я, стараясь дышать ртом. — Ну, сгнила капуста. Обидно, конечно. Под водочку бы пошла… Переживем как-нибудь на солонине и сухарях.

Левенштерн посмотрел на меня с натуральным ужасом.

— Граф, да это наша жизнь и здоровье! Защита от цинги! Знаменитый английский капитан Джеймс Кук трижды обошел вокруг света и спас свою команду от страшной смерти только благодаря таким вот бочкам с кислой капустой! Это первейшее средство против цинги. Без противоцинготных средств, как только мы выйдем в океан, у матросов начнут выпадать зубы, почернеет кожа, а потом мы просто начнем выкидывать трупы за борт!

Черт. И правда, цинга — бич мореплавателей. Привыкнув к поливитаминам, я и забыл про это.

— Кто закупал провизию⁈ — голос Крузенштерна сорвался на рык, перекрывая шум ветра в снастях. — Какая сволочь загрузила эту отраву на мой корабль⁈

— Осторожнее в выражениях, капитан!

На палубу, кутаясь в плащ, величественно выплыл камергер Резанов. За его спиной испуганно семенил приказчик Шемелин. Лицо посланника пошло красными пятнами — публичный крик Крузенштерна он воспринял как личное оскорбление.

— Провизию закупали интенданты моей Российско-Американской компании! — чеканя каждое слово, заявил Резанов. — И я лично, как руководитель экспедиции, гарантирую, что это был товар самого высшего сорта!

— Высшего сорта⁈ — Крузенштерн саркастически усмехнулся, а Ратманов от души пнул зловонную бочку сапогом. — Полюбуйтесь на ваш высший сорт, Николай Петрович! Этой гнилью даже свиней кормить нельзя!

Резанов надменно вскинул подбородок. Уступать на глазах у всей команды он не собирался.

— Мои люди кристально честны! А вот ваши матросы, Иван Федорович… — камергер многозначительно обвел взглядом палубу. — Я наслышан о флотских хитростях. Ничуть не удивлюсь, если они нарочно залили в бочки протухшую воду!

— Что вы несете⁈ Зачем им это⁈ — взревел Ратманов, хватаясь за эфес палаша.

— Затем, сударь, — Резанов презрительно прищурился, — чтобы под благовидным предлогом вынудить нас бросить якорь в ближайшем европейском порту! Чтобы гулять по кабакам и девкам вместо тяжелой службы! А вы хотите дискредитировать меня и мою Компанию, капитан!

На лице капитана заходили желваки, и прямо на глазах у онемевшей команды разразился грандиозный срач. Господин капитан и господин посланник обвиняли друг друга во всех смертных грехах.

Стоя у борта, я слушал эту перепалку и внутренне усмехался. Боже, какие знакомые расклады. Как опытный коммерсант, я видел эту ситуацию насквозь.

Крузенштерн был абсолютно прав: провиант — дерьмо, идти дальше нельзя. Резанов, как топ-менеджер, искренне верил, что оплатил элитную поставку, и теперь защищал честь мундира. А разгадка была проста как мычание. Подрядчики Российско-Американской компании в Кронштадте подвели босса, напихав в бочки старое, тухлое, копеечное дерьмо с нарушением технологий засолки. А разницу положили в карман.

'Никто тебя не оскорбляет, Коля, — мысленно обратился я к красному от гнева Резанову. — Тебя просто технично кинули подчиненные. Обычное дело!

Скандал тем временем достиг апогея. Пора было это прекращать, пока они друг друга на дуэль не вызвали. Прямо тут, у гнилой бочки.

Пришлось вновь изображать голубя мира.

— Господа, простите великодушно, что вмешиваюсь, — я примирительно поднял руки. — Кронштадтские барыги — воры известные, обманут и глазом не моргнут. Но кто бы ни был виноват, факт налицо: цинга разбираться не будет, кто тут прав. Нам нужны новые запасы.

Крузенштерн тяжело задышал, сжимая кулаки, но кивнул. Немецкая прагматичность взяла верх над яростью.

— Граф прав. Без противоцинготных средств в Атлантику мы не пойдем. Займемся этим в Копенгагене. А эту дрянь… — он брезгливо отвернулся. — За борт!

Резанов скрипнул зубами, но промолчал, резко развернулся и ушел к себе в каюту.

Матросы с радостным улюлюканьем принялись кантовать бочки. Плюх! Плюх! Зловонные снаряды полетели в серые воды Балтики, оставляя за собой мутный след.

Лица команды посветлели. Шумные споры начальства их волновали мало, а вот слово «Копенгаген» подействовало как магия. Пока будут закупить капусту, «Надежда» будет стоять на рейде. Трактиры, берег, ром, бабы!

Чуть в сторону, присев на бухту каната, Курляндцев торопливо зарисовывал происходящее в альбоме. Матросы в помпе, бочки, Крузенштерн с платком в носке. Карандаш летал по бумаге. Настоящий художник — ему всё натура.

Поймав мой взгляд, он радостно замахал:

— Фёдор Иванович! Какая экспрессия! Вы тоже делаете зарисовки? Покажите потом?

— Непременно, — отозвался я, озираясь по сторонам в поисках — куда бы от него сбежать. Смотрю, чуть в стороне мрачной статуей застыл судовой лекарь Карл Эспенберг. Он смотрел на плавающие за бортом ошмётки капусты с таким видом, будто хоронил родных.

— Простите, месье Курляндцев, мне надо срочно переговорить с доктором!

И слинял. Покажу, Степан, непременно. Как только научусь рисовать что-нибудь посложнее картошки с ушами.

Подошёл к доктору ближе, затеял разговор. Перешли на французский — он по-русски не знал ни слова.

— Что думаете, месье? Как будем избегать цинги?

Эспенберг важно кивнул и заговорил с видом великого учёного:

— Против цинги у нас испытанные средства: солодовое сусло, еловый отвар и, разумеется, регулярные кровопускания. Влажные миазмы и солёный воздух неминуемо нарушат баланс гуморов…

Я стоял и молча пялился на него. В голове медленно закипало.

Капец, наш эскулап — просто дикарь. Он нихрена не вдупляет за медицину. То что он сейчас чепушит, даже близко не похоже на реалии.

Сам я, прямо скажем, не знаток медицины. Но шестой десяток в прошлой жизни заставил побегать по врачам. Тут и там кое-чего понахватался. Опять же, Алла моя, даром что раменская, была фанаткой ЗОЖ. Про всякие БАДЫ и витамины мне все уши прожужжала. Я тогда эти разговоры терпеть не мог, считал их слишком стариковскими.

А зря. Сейчас бы пригодилось. Но кто знал?

* * *

Вечером нас снова собрал Резанов на карты. Камергер был всё ещё на взводе после утреннего скандала с гнилой капустой.

— Сами не могут сохранить ничего, а нас обвиняют! — кипятился он, шлёпая карты на стол. — Мои люди закупали высший сорт, а теперь выходит, что мы во всём виноваты!

Молча кивнув, я взял карты и начал аккуратно пощипывать мажоров. Ставки были мелкие, но настроение у всех поднялось. Резанов выиграл пару раз, расслабился, и вскоре разговоры перекинулись на байки. Посланник рассказывал придворные сплетни — про любовниц императора, про выходки великого князя, — а остальные слушали, развесив уши.

Сидел я, слушал, и чувствовал, что тоже хочу блеснуть. Вот будто меня кто-то за язык тянет! Молодость, молодость…

— Николай Петрович вращается в высших сферах, а я тоже побывал на высоте! — вклинился я в разговор. И поведал, как летал на воздушном шаре над Петербургом. На самом деле я полета, конечно, не помнил, но смиксовал воспоминания о полетах из своей прошлой жизни — довелось полетать и над Питером, и над Москвой и на вертолете, и на легкомоторном самолете.Резанов обиженно надулся — все внимание переключилось на меня.

Затем я рассказал, как мы с Вяземским спустили с лестницы обнаглевшего квартального, который приперся утихомиривать нашу пьяную компанию.

Кавалеры радостно заржали, оценив гвардейскую удаль.

Все, кроме надворного советника Фоссе. Этот бывший полицейский чин с ментовской повадкой и подозрительным прищуром сразу мне не понравился.

— Полноте бахвалиться, граф, — сухо процедил он, раздражающе позвякивая ложкой по стакану. — Сказки это всё. Гвардейские офицеры, при всём их гоноре, не столь дерзки, чтобы на полицию руку поднимать. В участок бы вас свезли вмиг-с.

Слова прозвучали как хлесткая пощечина. И вроде бы, вопрос-то плевый! Подумаешь, мент не поверил братку! Но двадцатилетнее дворянское сознание среагировало мгновенно. Мозг окатило жгучим адреналином уязвленной чести. Ах ты, козлина!

Медленно отставив стакан, я подался вперед, чувствуя, как лицо каменеет и наливается горячей кровью.

— Вы меня во лжи обвиняете, милостивый государь?

— Нет, что вы-с, — Фоссе ничуть не смутился, лишь гаденько улыбнулся одними губами. — Просто констатирую некое юношеское преувеличение. Фантазию-с.

— Стало быть, во лжи, — тихо, но так, что в кают-компании разом повисла мертвая тишина, резюмировал я. — А готовы ли вы, Федор Павлович, ответить за свои слова у барьера? Сразу по прибытии в Копенгаген? Дистанция десять шагов, стреляемся, пока один из нас не сможет продолжать!

Физиономия бывшего квартального мгновенно утратила надменность, сменившись землистой бледностью. Стреляться с известным столичным бретером в его карьерные планы явно не входило.

— Простите, был неправ. — выдавил он из себя и поспешно удалился.

Разумеется, замять скандал не удалось. Буквально через полчаса, срочно вызванный в каюту Резанова, я выслушивал гневную тираду посланника.

— Вы в своем уме, граф⁈ — бушевал Николай Петрович, нервно расхаживая по тесному пространству и гневно сверкая глазами. — Бросать вызов надворному советнику из-за пьяной застольной болтовни! Мы дипломатическая миссия, а не банда разбойников! Если вы немедленно не прекратите свои выходки, я клянусь честью, ссажу вас на берег в Копенгагене! Отправитесь в Петербург под конвоем с позорным рапортом!

— Вы в своём уме, граф⁈ — взорвался Резанов, сверкая глазами. — Бросать вызов надворному советнику из-за пьяной болтовни⁈ Мы дипломатическая миссия, а не разбойничья шайка! Ещё одна такая выходка — и я вас ссажу на берег в Копенгагене! Отправитесь в Петербург под конвоем с позорным рапортом!

И вот тут мне бы уступить, повиниться, примириться, все такое. Но я вместо этого встал и вышел, хлопнув дверью. Пошел ты нахрен, «начальник».

На палубе ветер хлестнул в лицо. Я облокотился на фальшборт и тихо, от души, выматерился.

Крузенштерн хочет проверить меня через Академию художеств. Резанов только что пообещал списать на берег.

Вот я и попал.

Между двух медведей.

Может, зря я их мирил? Пусть бы грызли друг друга дальше. А я бы просто смотрел и улыбался.