Глава 12

Спустя несколько дней изматывающей качки и бесконечного скрипа помп, штормовая Балтика наконец-то сжалилась над нами. Утром промозглый туман неохотно рассеялся, и на горизонте проступили сочные зеленые берега пролива Зунд. Мы подходили к Копенгагену.

Сначала к борту «Надежды» подскочила юркая парусная лодка, с которой по штормтрапу деловито вскарабкался местный лоцман — невозмутимый, обветренный датчанин в толстой вязаной куртке с трубкой в зубах. Соваться в хитросплетение местных мелей без такого «проводника» было чистым самоубийством. Крузенштерн обменялся с ним парой отрывистых фраз, в мозолистую ладонь перекочевало несколько монет, и лоцман по-хозяйски встал рядом с рулевым.

Чем ближе мы подходили к рейду, тем больше я поражался. Все проливы были буквально усеяны мачтами и парусами. Настоящий морской автобан: десятки пузатых торговых бригов, стройные фрегаты, суетливые рыбацкие шхуны сновали туда-сюда, расходясь на считанных метрах. Над всей этой суетой довлели ощетинившиеся десятками чугунных стволов бастионы морской крепости Трекронер — Трёх Корон. Она стояла прямо на воде, строго контролируя вход в гавань.

— У датчан все поставлено четко! — мрачно заметил старпом Ратманов. — Берут деньги с каждого корабля, проходящего Проливы. Тут бесплатно даже чайка не пролетит!

На это я лишь пожал плечами. Государственный рэкет в чистом виде. Плавали, знаем.

Наконец, с носа «Надежды» с оглушительным грохотом ухнула в воду якорная цепь. И едва матросы успели закрепить снасти, как по палубе разнесся будоражащий слух.

Лейтенант Ромберг, опустив подзорную трубу, взволнованно обернулся к командиру:

— Иван Федорович, взгляните! Прямо по соседству с нами на рейде! Датская Ост-Индская компания!

Естественно, любопытство пересилило любую субординацию. Вся верхушка экспедиции высыпала к правому борту. Крузенштерн прильнул к окуляру трубы.

— Двухдечный гигант… Красавец, — в голосе обычно невозмутимого капитана проскользнули нотки восторга и зависти.

— Это корабли высшей лиги, господа. Надобно засвидетельствовать почтение коллегам. Макар Иванович, рупор!

Ратманов подал здоровенный медный раструб. Крузенштерн перегнулся через фальшборт и гаркнул так, что над волнами эхом разнеслось:

— Ахой, на ост-индце! Приветствуем от имени Российского Императорского флота! Дозвольте подняться на борт!

С датского корабля донесся ответный рев в рупор — на ломаном английском, перемежающемся датскими междометиями, нас милостиво пригласили в гости.

— Спустить шлюпку! — скомандовал капитан. — Со мной пойдут Ромберг, Левенштерн…

— И посольские, Иван Федорович! — я нагло втесался в компанию, подтягивая за собой упирающегося приказчика Шемелина. Капитан поморщился, но пустил нас.

Через десять минут наша шлюпка уже подпрыгивала у колоссального борта датчанина. Вскарабкавшись по штормтрапу на палубу «Кронпринца», я сразу понял, что внешность бывает обманчива. Снаружи «Кронпринц» выглядел много лучше, чем внутри.

Мы оказались на огромной, трехпалубной, чудовищно грязной туше. Борта облеплены засохшей солью, краска облупилась под тропическим солнцем, а такелаж висел тяжелыми, просмоленными прядями. Прямо сейчас десятки матросов остервенело драили палубу швабрами, отмывая монстра после многомесячного перехода.

— Грязноват ваш хваленый ост-индец, — брезгливо поморщился Резанов, поднося к носу надушенный платок. С борта и впрямь тянуло тяжелым духом немытых тел и специй.

— Это рабочая грязь, Николай Петрович, — спокойно отозвался Крузенштерн, с уважением оглядывая судно. — Присмотритесь внимательнее. Видите тех матросов с косичками? Это китайцы. А смуглые у помп — малайцы. Ост-Индские компании часто нанимают азиатов, ибо они не так подвержены цинге и берут меньше жалованья.

Внезапно в снастях над нашими головами кто-то истошно завизжал. Архипыч, увязавшийся следом, рухнул на колени:

— Господи помилуй, да это же черти! На вантах! — Это мартышки, братец, — усмехнулся капитан. — Матросы покупают их в Батавии на потеху. А вон в тех плетеных корзинах — ананасы и бананы.

Навстречу нам вразвалочку выкатился грузный датский капитан с обветренным кирпичным лицом.

— Welcome aboard the «Kronprinz», gentlemen! — прогремел он на добротном английском.

Пока Крузенштерн обменивался с ним приветствиями, приказчик Шемелин дернул меня за рукав. Глаза его алчно блестели:

— Батюшка Фёдор Иванович! — зашипел он. — Глаз не оторвать! Идеальная постройка. Спроси, сделай милость, во сколько эта красота им обошлась? Двухдечный ведь, а каюты — сплошь красное дерево!

Я кивнул, включил свой самый вежливый деловой английский и обратился к хозяину судна:

— Captain, my colleague is absolutely fascinated by your magnificent vessel. Could you tell us where she was built and how much such a beauty costs?

Датчанин довольно закряхтел и охотно пустился в объяснения.

— Построен в Лондоне, в тысяча восьмисотом году, — вполголоса переводил я приказчику. — Сделал первое плавание в Китай. Полностью обставлен мебелью из красного дерева…

— А цена⁈ — нетерпеливо подпрыгнул Шемелин.

— And the cost, Captain? — уточнил я.

— Fourteen thousand pounds sterling. Fully equipped.

— Четырнадцать тысяч фунтов стерлингов, — машинально перевел я. — За новый корабль со всем такелажем и мебелью.

— Ох, хорош! — цокнул языком Шемелин. — Восемьдесят тысяч рублей на наши деньги. Вдвое больше нашей «Надежды», а цена — сущие копейки! В трюмах чая и шелка на миллион талеров! Вот как работать надо! А за Неву с Надеждой плочено семнадцать, и пять тысяч на ремонт ушло.

Приказчик побежал дальше по палубе разглядывать корму, а я слегка завис.

Корабль, на котором мы находились, был раза в три больше «Надежды». Новый, с мебелью и всеми делами, он обошелся в четырнадцать тысяч. А капитан Невы, Лисянский лично покупавший «Надежду» и «Неву» в Лондоне, уплатил за них семнадцать тысяч фунтов! Семнадцать тысяч за две старые, бэушные, рассохшиеся лохани. И еще пять тысяч сверху списали на их «ремонт».

Двадцать две тысяч за два протекающих корыта — против четырнадцати тысяч за колоссальный, новенький трансокеанский линкор!

— Ну, Юрий Федорович, — прошептал я себе под нос, скользя взглядом по блестящей медью ватерлинии «Кронпринца». — Либо вас развели в Лондоне как последнего лоха, либо вы — тот еще сукин сын. И что-то подсказывает мне, что дело тут не в наивности.

С этой тяжелой, но по-своему бодрящей мыслью я и шагнул обратно к трапу. Копенгаген обещал быть крайне интересным местом для человека, который умеет считать чужие деньги

* * *

На следующий день мы отправились в город.

Ступив на деревянный настил копенгагенского пирса, я едва не покатился кубарем. Земля под ногами предательски ходила ходуном. Вестибулярный аппарат, только-только привыкший к постоянной качке штормовой Балтики, категорически отказывался воспринимать твердую поверхность.

Более того — меня поначалу начало мутить!

Сопровождавшие меня флотские — суровый старший лейтенант Ратманов и лейтенанты Ромберг с Головачевым — лишь усмехнулись в усы, глядя на мою неуклюжую сухопутную походку.

— Ничего, граф, — похлопал меня по плечу Ромберг. — Это — морская болезнь наоборот. Вы слишком привыкли к качке. Пара кружек крепкого эля, и морская походка выветрится.

Тут наше внимание привлекла соседняя шлюпка, только что причалившая к пирсу. Высаживалась делегация с «Невы» — второго шлюпа нашей экспедиции, которым командовал капитан Лисянский.

Из толпы вновь прибывших офицеров вдруг вынырнула долговязая фигура и радостно заорала на весь порт:

— Федька⁈ Толстой! Ах ты ж черт гвардейский, живой!

Я присмотрелся и расплылся в улыбке. Откуда-то из глубин Федькиной памяти выплыло: это — лейтенант Петр Повалишин, старый приятель и однокашник Феденьки по Морскому кадетскому корпусу.

Мы сгребли друг друга в медвежьи объятия, обмениваясь дружескими тычками и матерными приветствиями, понятными только старым сослуживцам. Две команды объединились в одну большую, шумную офицерскую банду, и мы дружно двинулись вглубь города.

От столицы Дании я ожидал чего-то прянично-сказочного. Аккуратных домиков, черепичных крыш, чистых мощеных улочек — этакой открытки. Нихрена. В районе порта и тут и там бросались в глаза уродливые шрамы на теле города. Обгоревшие остовы зданий, залатанные на скорую руку крыши, выщербленные кирпичные фасады и целые проломы в стенах, явно не являвшиеся задумкой архитектора.

— Это что за разруха? — удивился я, разглядывая огромную выбоину от пушечного ядра на фасаде вполне приличного особняка. — У них тут что, гражданская война была?

Ратманов помрачнел.

— Хуже, граф. Это британцы. Пару лет назад, в тысяча восемьсот первом, сюда без объявления войны заявился их адмирал Нельсон. Подогнал эскадру и вкатал город в каменный век артиллерийским огнем в упор. Прямо по жилым кварталам и церквям.

— А за что так жестко? — спросил я.

— За политику, — встрял Повалишин. — Чтобы датчане, не дай бог, не вздумали войти в союз с нами и французами. Англичане назвали это «копенгагенированием». Просто пришли и сожгли флот и половину столицы для профилактики. Потом и до Кронштадта добрались, только атаковать не решились!

Нормально так. Датский рэкет на проливах схлестнулся с британским — на всех морях. Как же это знакомо: конкурент поднял голову и начал договариваться с другими бригадами? Приехали, сожгли ларьки, потопили баржи, уехали. Жестоко? Да. Зато все сразу всё поняли. Поворачиваться к этим британским «джентльменам» спиной в море явно не стоит.

Наконец, мы завалились в крупный трактир под названием «Золотой якорь». Внутри царил настоящий портовый Вавилон. Густой табачный дым висел под потолком так плотно, что хоть топор вешай. За длинными дубовыми столами горланили песни, ругались и пили моряки со всего света.

Встретивший нас хозяин тут же проводил компанию в соседний зал. Здесь публика была посолиднее — в основном капитаны и суперкарго торговых судов.

За соседним столом обнаружилась давешняя компания — те самые шкиперы с огромного корабля Датской Ост-Индской компании. После вчерашней встречи на рейде и посещения «Кронпринца» мы поздоровались как старые знакомые. Сдвинув столы, заказали гору жареного мяса и бочонки с местным элем, и вот уже сидим одной большой интернациональной компанией. Вскоре Ратманов вовсю обсуждал что-то с капитаном «Кронпринца», и они прекрасно друг друга понимали, хотя Макар Иванович ни слова не знал ни по-датски, ни по-английски.

А ко мне подсел добродушный толстяк — то ли шкипер, то ли помощник шкипера одного из английских судов. К счастью, я-то английский знал, можно сказать, в совершенстве.

— Так что, мистер русский граф, — прогудел он, — вы завтра начнете перегружать мясо, или чуть погодя? Готовитесь фрахтовать баржи для вашей «гамбургской тухлятины»? Если что, у меня тут есть несколько отличных лихтеров!

Тут я насторожился. — А с чего такая уверенность, любезный? Наше мясо, вообще-то, вполне себе свежее.

Англичанин переглянулся со своим шотландским коллегой, и оба зашлись в понимающем, хриплом хохоте.

— О, — шотландец вытер пену с губ. — Это у вас, русских, такая национальная традиция. Мы уже три года наблюдаем: как только русский военный шлюп или фрегат заходит в Копенгаген, так на следующий день начинается великое переселение солонины. Выгружают отличный Гамбург, загружают датскую говядину. Без этого, видать, ваш император не разрешает плавать!

— И что, гамбургская солонина действительно так плоха? — вкрадчиво спросил я.

— Парень, — англичанин наклонился ко мне, обдав запахом табака и шнапса. — Гамбургское мясо — лучшее в Европе. Просто ваш господин посол очень… как бы это сказать… предан датской короне. И особенно — датской гильдии мясников.

— В смысле? — произнес я, уже прекрасно понимая, о чем идет речь.

Англичанин с шотландцем посмеялись и больше не стали ничего объяснять.

— Ладно, Джошуа, — примирительно произнес шотландец, обращаясь к своему коллеге. — Пойдем лучше перекинемся в картишки. Я вижу, там уже составляют банк. Конечно, он тут не так богат, как в лондонском «Уайтс», где без тысячи фунтов тебя даже не пустят к столу, но мы и не лорды!

И парочка удалилась к соседнему столу, где уже вовсю шла шумная игра.

Мне тоже страсть как не терпелось пустить в ход свой чудесный перстенек. Но первым делом я решил перепроверить сведения о солонине и подсел к датскому капитану «Кронпринца». Тот был уже изрядно пьян.

— Послушайте, кэп, — я хлопнул по столу кошелем с колоннатами, привлекая его затуманенный взор. — Тут, говорят, гамбургская солонина в трюмах — это верная смерть. Дескать, сгниет она к чертям, едва мы почуем экватор. Врет или дело говорит?

Датчанин медленно повернулся. Глаза его, красные от бессонницы и спиртного, с трудом сфокусировались на мне. Икнув и обдав меня ароматом дорогого табака, он вдруг хрипло, надсадно расхохотался.

— Гамбургская… ветчина? — почти с нежностью произнес он. — Парень, слушай меня сюда. Я только что вернулся из Кантона. Два года в море! Жара такая, что смола из пазов текла, как деготь. И знаешь, что мы ели в последний день пути? Эту самую гамбургскую солонину! Она была такой же крепкой и розовой, как щеки моей фру в брачную ночь! Это лучшее мясо в подлунном мире.

Он навалился на стол, приблизив свое лицо к моему так близко, что я увидел каждую лопнувшую капиллярную сетку на его носу.

— Но вы, русские… — капитан понимающе и зло усмехнулся, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Вы же дураки. Вы ничего не знаете о море. И ваш Лисаневич это знает. Он пугает вас, как маленьких деток бабайкой, чтобы вы выкидывали свое золото датским мясникам. Он имеет с каждой вашей бочки столько, что скоро сможет купить себе замок Эльсинор. А вы и рады верить! Ха!

Он снова икнул и приложился к бутылке, окончательно теряя интерес к разговору.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как хмель уступает место холодной ярости.

— Ну, спасибо за науку, кэп. Век не забуду.

Пока я выяснял эти животрепещущие коррупционные подробности, на краю нашего сдвинутого стола как-то сами собой материализовались засаленные карты. Играли в макао. Ставки делали в звонкой монете — тяжелых испанских серебряных пиастрах с гербовыми колоннами.

Игра шла жестко, по-мужски. С одной стороны сукна устроился наш Макар Иванович, с другой — здоровенный датский суперкарго с рыжей бородой лопатой и кулаками размером с пивную кружку. Рядом терлись еще пара местных шкиперов.

Я присел сбоку, решив пока понаблюдать, как играют наши флотские.

А играли они на удивление неплохо. Ратманов, несмотря на выпитый эль, держался молодцом. В макао главное — набрать девятку или число, максимально к ней близкое.

— Банк — сто пиастров, — прогудел рыжебородый датчанин, сдвигая в центр стола увесистую горсть серебра. Ратманов молча кивнул и принял ставку. Датчанин сдал.

Я заглянул Макару Ивановичу через плечо. Семерка и двойка. Идеальная девятка, чистое макао с раздачи. Датчанин вскрыл свои: король и восьмерка. Восемь очков. Тоже мощно, но не девятка.

— Моя взяла, — спокойно произнес Ратманов на чистом русском и потянул свою пудовую лапищу к горку серебра.

И тут у потомка викингов сорвало резьбу. Рыжебородый неожиданно перестал дышать, его водянистые глаза сузились, лицо пошло нездоровыми пятнами. Он с размаху хлопнул своей ладонью поверх руки Ратманова, придавив монеты.

— Svindler! — взревел датчанин так, что с потолка посыпалась сажа. — Forbandede tyv!

Перевода не требовалось. «Шулер» и «проклятый вор» звучат одинаково паршиво на всех языках мира. Он рванул свободной рукой пиастры со стола, одновременно сгребая карты и брызгая слюной.

Ратманов медленно поднялся. Стул за его спиной жалобно скрипнул и упал.

— Ты чего несешь, чухонская твоя морда⁈ — прорычал наш старпом, и в его голосе зазвучал металл корабельных пушек. — А ну положь деньги, пока я тебе эту бороду не повыдергал!

Воздух в таверне мгновенно наэлектризовался. Окружающие датчане и англичане тут же вскочили, отодвигая стулья. Наши лейтенанты — Ромберг, Головачев и долговязый Повалишин — тоже подорвались с мест. Запахло хорошим, качественным мордобоем.

Тут мой внутренний коммерсант Ярослав Поплавский включил режим дипломата. «Спокойно, парни, — подумал я. — Мы в чужом порту. Дипломатический скандал, драка с местными, Крузенштерн нас всех сгноит в карцере. Надо все вопросики порешать тихо-мирно».

Вскочив из-за стола, я вклинился между разъяренным Ратмановым, включил свою самую очаровательную улыбку и обратился к датчанину на безупречном, интеллигентном французском:

— Messieurs! Je vous en prie, calmez-vous! Il y a un malentendu… (Господа! Прошу вас, успокойтесь! Давайте все решим…)

Датчанин, не понимая ни слова по-французски, но видя перед собой наглую русскую физиономию, агрессивно дернулся вперед и замахнулся.

И вот в эту самую секунду дипломатия потерпела крах. Мышечная память рефлекторно отреагировала на чужой замах.

Я даже понять ничего не успел. Моя правая рука, словно сжатая пружина, вылетела вперед и с идеальным переносом веса, жестко, с хрустом впечаталась прямо в центр рыжебородой физиономии.

— … ун компромисс… — растерянно закончил я фразу.

Датчанин охнул, его глаза закатились, и он рухнул навзничь, увлекая за собой тяжелый дубовый стол, кружки с элем и серебряные монеты. Раздался оглушительный грохот.

На секунду в трактире повисла мертвая тишина. Я стоял с опущенной рукой и мысленно орал на самого себя: «Идиот! Что ты наделал⁈ Я же хотел договориться!». Но адреналин молодой толстовской крови уже затопил сознание.

— Наших бьют! — радостно заорал лейтенант Повалишин, хватая ближайший стул.

Тишина взорвалась. Справа в кого-то уже летела пивная кружка, слева Ратманов с радостным кряком взял на болевой какого-то шотландца. Англичане, датчане, русские — все смешалось в одну орущую, машущую кулаками кучу-малу.