Глава 13

Разумеется, после удара в морду дипломатические усилия были благополучно похерены. Отбросив эти глупости, я резко двинулся вперед и крепко впечатал тяжёлую пивную кружку прямо в чью-то рыжую бороду.

Во все стороны брызнули осколки, датчанин с хрюканьем опрокинулся вместе со стулом. И трактир взорвался.

Второй шкипер кинулся на меня с табуретом, но его отправил на пол удар Ратманова. Суровый лейтенант оказался великолепным бойцом. Он просто перехватил тяжеленный табурет одной рукой, а второй отвесил датчанину такую плюху, которую тот улетел в соседний стол, снеся по пути двух голландцев в зюйдвестках.

Голландцам это не понравилось. Они схватились за ножи.

— Бей их, селедочников! — орал Ратманов, с хрустом ломая стул о чью-то спину.

Из соседнего зала трактира, «для простых», опрокинув столы и сняв все на своем пути, к нам на выручку сломались русские матросы. Я краем глаза заметил спасённого Ефимку — пацан с восторженным визгом прыгнул кому-то на спину, вцепившись в волосы. Долг платежом красен.

Драка закипела знатная, бессмысленная и беспощадная. В воздухе летали тарелки, кружки, какие-то шапки и отборный международный мат. Я увернулся от летящей бутылки, пробил кому-то двойку в корпус и добавил коленом. Рядом Ратманов методично прокладывал просеку в толпе, используя датчан как тараны против других датчан. Экономно, разумно. Логистика войны.

Но силы были неравны. На шум в трактир уже стекал народ с улицы, а вдалеке засвистели свистки копенгагенской портовой стражи. Попасть в местную каталажку в наши планы категорически не входило.

— Отходим, господа! К шлюпкам! — рявкнул Ратманов, прокладывая дорогу к выходу широкими взмахами тяжёлой дубовой скамьи.

Мы выливались из дверей трактира в прохладную датскую ночь. Лейтенант Головачёв прижимал к носу окровавленный платок, на Ромберге был порван мундир, Левенштерн сиял фингалом, как именинник.

Не сбавляя темпа, наша шумная, потрепанная, но абсолютно счастливая банда рванулась по тёмным переулкам в сторону пирса.

Уже сидя в вельботе и налегая на весла под мат боцмана, мы смотрели на удаляющиеся огни Копенгагена. Ратманов сплюнул кровь за борт, мрачно посмотрел на меня, потом на порванный рукав своего мундира, и вдруг на его суровом лице расцвела широкая ухмылка.

— В следующий раз, граф, — тяжело дышите, произнесите старшего лейтенанта, — когда изволите давать в морду иностранцам… предупреждайте заранее. Мы хотя бы стол поближе к выходу займём.

В лодке грохнул дружный офицерский хохот.

Адреналин после кабацкой драки постепенно отпускал, уступая место ноющей боли в сбитых костяшках и легкому разочарованию. Пока матросы мерно налегали на весла, унося наш вельбот прочь от гостеприимных берегов Копенгагена, в лодке повисло тяжелое мужское вздыхание.

— Эх, господа, — меланхолично протянул лейтенант Ромберг, ощупывая стремительно наливающийся синяк под глазом. — Подраться-то мы подрались, а вот до главного так и не дошли. А ведь какие там в порту барышни порхали…

— Это точно, — хмыкнул Головачёв. — Местные русалки церемоний не любят. Показал риксдалер, хлопнули по кружке эля — и в койку. Никаких тебе романсов при луне и вздохов на скамейке. А мы из-за этого рыжего недоразумения так бездарно закончили вечер.

— Кто бездарно закончил, а кто только начинает, — философски заметил Головачев, потирая разбитые костяшки кулаков. — Еще не вечер!

В нашем баркасе воцарилось молчание. Воздержание в море — штука суровая, и упустить шанс сбросить напряжение на берегу было обидно всем, от лейтенантов до последнего матроса.

Но когда наша шлюпка подошла к борту «Надежды», нас ждал сюрприз. Вокруг корабля уже кружила целая флотилия утлых лодочек. Местные сутенёры оперативно смекнули: русские встали на якорь — клиент никуда не денется.

Когда мы поднялись на борт, оказалось, что по палубе шныряют скользкие личности в потрёпанных камзолах, активно жестикулируя и договариваясь с матросами. А в лодках, покачивающихся на волнах, сидел их «живой товар». В одной из лодок две очень недурные девицы в кокетливых шляпках и даже с кружевными зонтиками перехватили мой взгляд. Одна улыбнулась профессионально и помахала ручкой.

Молодой Федька внутри мгновенно встал на дыбы и заорал: «Бери! Бери обеих! Деньги есть, каюта отдельная, пушку тряпкой завесим!»

Горячая волна ударила в пах. Двадцатиоднолетние гормоны графа Толстого требовали своего.

А старый пень Ярослав, пятидесятитрехлетний параноик из девяностых, тут же дал по тормозам: «Стой, идиот! До пенициллина ещё сто сорок лет! Эти девочки обслуживают весь европейский флот. Подцепишь сифилис — как его лечить будешь?»

И вот я стоял, вцепившись в фальшборт, и чувствовал, как внутри идёт настоящая война.

Гормоны орали: «Да похер! Мы молодые, мы сильные, мы бессмертные!» Параноик шипел: «Ты уже один раз умер. Хочешь повторить, только медленнее и с выпадением зубов?»

Девица с зонтиком снова улыбнулась и чуть оттянула корсаж на декольте.

Федька взвыл от восторга. Ярослав схватился за голову: «Не смей!»

«Может, пронесёт?» — жалобно пискнули гормоны. «Может, — признался параноик. — А может, и нет. Ты азартный, Ярослав. Но не настолько же».

Я огляделся и заметил у грот-мачты Карла Эспенберга. Наш судовой врач меланхолично курил трубку, наблюдая за происходящим блудом с философским спокойствием человека, который точно знает, чем всё закончится. И кто к нему потом приползёт. Я подошёл к доктору.

— Карл Карлович, — я кивнул в сторону лодок. — Скажите мне как медик… потенциальному пациенту. Если кто-то из команды, или даже из кавалеров посольства, ну, чисто теоретически, после общения с чудесными нимфами, плавающими вон там на лодочках, подхватит какую-нибудь «французскую болезнь»… Как вы это лечите?

Эспенберг выпустил облако ароматного дыма, поправил очки и совершенно будничным тоном ответил:

— Ртутью, граф.

— Простите, чем?

— Ртутью, — невозмутимо повторил он, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Серую ртутную мазь втираем в поражённые места. Сулему прописываем внутрь. Пациент обильно потеет, слюнотечение начинается сильное, дёсны воспаляются, зубы, правда, расшатываются и выпадают от интоксикации… — он затянулся трубкой. — Но болезнь иногда отступает. Если больной раньше не помрёт от самого лечения. Назначаем ещё и кровопускание, чтобы дурные гуморы вышли из организма.

— Зубы выпадают? — тупо переспросил я.

— Почти все, — заявил Эспенберг. — Ртуть — металл тяжёлый, организм его плохо переносит. Но это всё равно лучше, чем альтернатива. Без лечения болезнь со временем поражает мозг. Согласитесь — безумец без зубов всё-таки лучше, чем безумец с зубами. По крайней мере для окружающих!

Вот тут Федька присмирел. Втирать в себя ртуть. Из-за пятнадцати минут удовольствия в скрипучей каюте. С девицей, которая вчера обслуживала голландского боцмана, а позавчера — шведского шкипера.

Гормоны заткнулись. Параноик торжествовал.

В тоске я бросил последний взгляд на смазливую датчанку с зонтиком. Она снова призывно улыбнулась, продемонстрировав ровные белые зубы. Хорошие зубы. Только мне бы свои сохранить.

— Знаете, Карл Карлович, — сказал я задумчиво, — а ведь целомудрие — это добродетель. Так, кажется, в Писании сказано?

— В Писании много чего сказано, — философски заметил доктор. — Но вы первый офицер на моей памяти, который об этом вспомнил, глядя на такой «товар».

Загрустив, я направился в свою каюту. За спиной раздавался смех, плеск вёсел, женское хихиканье и звон монет. Праздник жизни продолжался без меня. Целибат в девятнадцатом веке внезапно оказался не вопросом морали, а базой для выживания. Как не пить воду из лужи и не совать пальцы в костёр.

Простая арифметика: пятнадцать минут удовольствия минус все зубы минус несколько лет жизни равно… Нет, спасибо. Не сегодня. И не завтра. И вообще, может, до Бразилии дотерплю. Там хоть климат теплее, помирать приятнее.

Но не все на борту были столь осторожны. Всю ночь внутренности корабля сотрясались от разнокалиберных женских охов и вздохов. Ну а я лежал в своей каюте, смотрел на тёмный силуэт пушки и думал о превратностях судьбы. А ещё о том, что Эспенбергу скоро прибавится работы. Недели через три, когда закончится инкубационный период. Надеюсь, ртути на всех хватит.

* * *

Утро следующего дня в кают-компании подтвердило мои вчерашние подозрения самым убедительным образом.

Не про сифилис — про солонину.

Капитан Крузенштерн, обычно напоминавший невозмутимую гранитную глыбу, метался по тесному пространству, раздраженно размахивая листом бумаги с внушительной сургучной печатью.

— Вы только полюбуйтесь на это, господа! — рявкнул он, едва не снеся локтем кофейник. — Наш почтенный дипломатический представитель в Копенгагене, господин Лисаневич, изволил прислать депешу. Официальное предупреждение, видите ли!

— И в чем же заключается забота его превосходительства? — лениво поинтересовался Ратманов. После вчерашней знатной драки в портовом кабаке старший лейтенант выглядел на удивление благодушно.

— Он утверждает, — Крузенштерн с силой хлопнул письмом по столу, — что наша гамбургская солонина — это «известный яд», который гарантированно протухнет, едва мы пересечем Ла-Манш. И «настоятельно рекомендует», как единственный способ спасти экспедицию от голодной смерти, немедленно выгрузить всё наше мясо и закупить датскую говядину у местного поставщика. Он даже адрес торговца любезно приложил!

Макар Иванович глубокомысленно нахмурился.

— Ну, без господина посланника мы этого дела не решим. Прикажете звать? — Зовите! — мрачно отрезал капитан.

Вскоре явился Резанов. Выглядел камергер помятым и явно невыспавшимся. — Извольте ознакомиться. Только что доставили на борт. Опять ваши поставщики обмишулились! — грубовато сообщил Крузенштерн, всучив ему письмо.

Камергер, брезгливо прищурившись, пробежал глазами строчки. Лицо его пошло красными пятнами.

— Это возмутительно! Иван Федорович, я лично инспектировал припасы! Российско-Американская компания закупила все самое наилучшее. Гамбургская говядина считается первой в Европе — она плотная, отлично просоленная. С чего бы Лисаневичу так беспокоиться?

— Вот и я о том же! — прогремел капитан. — Выгрузить сотни пудов со дна трюма — это работа на неделю! Снова задержка! Но что прикажете делать? Указание спущено по официальным дипломатическим каналам. Если я его проигнорирую, а через полгода у меня хоть один матрос чихнет или покроется цинготными язвами — Лисаневич сожрет меня вместе с треуголкой. Обвинит в подрыве авторитета миссии и саботаже! Я не возьму на себя ответственность игнорировать прямую рекомендацию консула.

Резанов поджал губы. Зрела серьезная размолвка.

Я сидел в углу, потягивал кофе и охреневал от точности предсказания английских шкиперов. Черт возьми, да тут никто даже не пытается работать тонко! Все в курсе, все привыкли.

В воздухе тем временем отчетливо запахло ароматом крупного бюджетного схематоза. Очевидно, письмо Лисаневича — не просто «добрый совет» от посольства. Классический «развод на страхе». Консул работал как по писаному: сначала создай терпиле проблему, напугай до икоты, а затем предложи «единственно возможный выход» за его же счет. Разумеется, через прикормленного поставщика.

А я-то думал, это в 20 веке придумали. Нифига. Старо как мир, оказывается.

Пока высокое начальство сверлило друг друга тяжелыми взглядами, я выразительно кивнул Ратманову на дверь. После совместной драки мы со старпомом прониклись друг к другу некоторым уважением и доверием.

— Макар Иванович, надо переговорить об очень серьезном деле.

Выйдя на палубу, я вполголоса, но в красках пересказал старпому вчерашний разговор с британцами.

— У Лисаневича со всеми поставщиками в порту жесткий договор, Макар Иванович. С каждой бочки, что он впаривает нашему флоту, ему капает жирная толика в риксталерах. А чтобы капитаны не капризничали, он годами распускает слухи, что любая другая солонина в русских трюмах мгновенно превращается в навоз. И ведь верят!

Ратманов побагровел. Его кулаки сжались так, словно уже нащупали пухлую шею дипломата. Для честного служаки происходящее казалось крушением основ — как так, целый посол империи занимается банальным вымогательством?

— Ну что, лейненант, — резюмировал я, опираясь на планширь. — Кажется, наш дипломат в Копенгагене решил, что русская кругосветная экспедиция — кормушка для его маленького мясного бизнеса.

— Что делать будем, граф? — глухо спросил Ратманов, желваки на его скулах ходили ходуном. — Крузенштерн на иголках. Он не может просто отмахнуться от бумаги. Ответит же потом головой!

— У капитана — ответственность и субординация, — криво усмехнулся я. — А у меня — дурная репутация. Кажется, я знаю, как сорвать этот датский контракт, не поссорив Ивана Федоровича с министерством иностранных дел. Идемте к посланнику!

Вместе с Ратмановым мы вернулись в капитанскую каюту. Резанов сидел за ломберным столиком, подперев голову кулаком. Перед ним белела злосчастная депеша. Рядом возвышался Крузенштерн. По застывшему лицу капитана читалось: он на грани того, чтобы либо приказать матросам вскрывать трюмы, либо послать всё дипломатическое ведомство по известному матерному адресу.

— Николай Петрович, Иван Федорович, — бесцеремонно вклинился я в их мрачное молчание. — Есть идея, как нам и волков накормить, и самим в дураках не остаться.

Оба начальника уставились на меня. Резанов — с блеснувшей надеждой, Крузенштерн — с привычным тяжелым подозрением.

— Лисаневич требует, чтобы мы избавились от «сомнительного» мяса? — продолжил я, вальяжно прислонившись к переборке. — Прекрасно. Давайте ответим ему, что мы люди государственные, крайне осторожные, и совет его приняли близко к сердцу. Но закупать новое не станем — бюджет казенный, отнюдь не резиновый. Мы сами, собственными силами, произведем пересолку. Прямо в трюме. Матросы вскроют бочки, проверят говядину и зальют новый, усиленный рассол.

— Пересолку? — Крузенштерн нахмурился, прикидывая масштаб бедствия. — Это колоссальный труд, граф. Нужно вскрыть каждую бочку, слить старый тузлук, пересыпать мясо новой солью… Это на неделю работы.

— Это по документам неделя, Иван Федорович, — я заговорщицки подмигнул. — А по факту — матросам просто полезно размяться. Поручите дело мне: за три дня справимся!

Затем обернулся к Резанову:

— Николай Петрович, вы напишете Лисаневичу: дескать, мера принята, мясо спасено собственными силами, в датских поставках более не нуждаемся. Формально — мы исполнили волю посла до последней буквы. Фактически — сохранили и деньги, и первоклассные припасы.

Резанов тут же поддержал мою идею. Тратить деньги Компании на новую солонину ему явно не хотелось.

— Хм. Дипломатически это безупречно. Мы не идем на открытый конфликт, но и не поддаемся на… гм… сомнительные предложения. Действуйте, Фёдор Иванович.

А вот капитан нахмурился: ему не улыбалось загружать команду новой работой. Крузенштерн хотел было возразить, но Резанов прервал его:

— Иван Федорович, ответственность я беру на себя!

— Иван Федорович, я подкину денег матросам, чтобы было веселее работать. Сделают все как положено! — подтвердил я.

Крузенштерн поколебался мгновение, но отступил.

— Ладно, делайте. Лейтенант Ратманов соберет команду матросов.

* * *

Спустившись в душный, пропахший застоялой водой и старым деревом трюм, я собрал вокруг себя Ратманова и десяток крепких матросов. Ефимка тоже крутился здесь, преданно заглядывая мне в рот.

— Макар Иванович, прикажите вскрыть любую бочку из гамбургской партии, — попросил я.

Под сухой треск ломаемых деревянных обручей крышка отлетела в сторону. Я наклонился над бочкой и с наслаждением втянул воздух. Никакой тухлятины. В нос ударил ядреный, чистый дух крепкого соляного тузлука и хорошей говядины. Я достал из сапога нож, подцепил кусок и вытащил на свет масляного фонаря. Мясо было плотным, волокно к волокну, благородного серо-розового цвета на срезе. Отличный продукт, как и похвалялся тот пьяный датский шкипер в трактире.

— Ну и? — Ратманов скрестил руки на груди, хмуро разглядывая отличный провиант. — Что скажете, эксперт? Будем пересаливать?

— Скажу, что консул Лисаневич — редкостная гнида, — я вытер лезвие о платок и спрятал нож. — Это не мясо, это чистое золото. Если мы его сейчас вывалим на палубу и начнем мацать грязными руками, то гарантированно испортим.

— Пожалуй, соглашусь. Но зачем тогда вы предложили пересолку?

— Чтобы имитировать бурную деятельность. Слушай мою команду, братцы!

Матросы напряженно замерли, ожидая худшего — приказа трое суток, не разгибая спины ворочать пудовые тяжести в тухлом трюме.

— Значит так. Сейчас мы будем заниматься оптимизацией производственных процессов. То бишь втирать очки начальству. Бочки со дна не поднимать. Крышки больше не вскрывать! Вместо этого — берете ломы, пустые бадьи, кувалды и начинаете неистово шуметь.

Ефимка удивленно моргнул:

— И всё, ваше сиятельство? А рассол?

— Да в жопу рассол. Оставим его в покое. Ваша задача — катать бочки туда-сюда, лупить деревяшками по палубе, топать и, главное, — как можно громче орать и материться! Чтобы наверху все свято верили: русские там в трюме пупы надрывают, припасы спасают.

До команды начало доходить. По рядам пронесся сдавленный смешок. Идея поработать «языком и грохотом» вместо каторжного труда пришлась русскому мужику по душе.

— И сколько нам так… убиваться, ваше сиятельство? — радостно осклабился один из старших матросов.

— Два дня, — отрезал я. — Посменно. Чтобы концерт не смолкал ни на минуту. А через двое суток выйдете на свет божий, вытрете пот со лба ветошью, и с максимально задолбанными рожами доложите: «Всё, мол, пересолено по высшему разряду, солонина спасена». Главное — лица делайте попостнее, будто вы тут три пуда соли съели. Поняли задачу?

— Так точно, ваше сиятельство! — вполголоса, но с энтузиазмом гаркнули матросы.

Ратманов однако не разделил общих восторгов. Старпом посмотрел на меня тяжёлым, цепким взглядом.

— Дерзко, Толстой, — низко пророкотал он. — Очень нагло. Если Иван Фёдорович узнает, что мы вместо настоящей пересолки просто театр устроили — нам с тобой обоим головы оторвут.

Встретив его взгляд я лишь пожал плечами.

— А мы ему и не скажем, Макар Иванович. Официально — мы честно пересолили мясо. По документам всё чисто. На деле — сохранили хорошую говядину и не дали Лисаневичу нажиться. Ты же сам видел, какое мясо в бочках. Зачем его портить? Мы его сейчас начнём ковырять и пересыпать — испортим добро. А Лисаневич именно этого и ждёт. Чтобы мы выкинули хорошую солонину и купили у его датских дружков по тройной цене.

Ратманов медленно выдохнул через нос, желваки на скулах заходили ходуном.

— Я не дурак, граф. Уже понял, что это мошенничество. Но я — старший лейтенант флота Его Императорского Величества. А ты мне предлагаешь… официально врать в рапорте.

Он помолчал секунду, потом добавил уже тише, почти сквозь зубы:

— С другой стороны… если мы сейчас начнём честно пересолку, то через неделю полкоманды будет валяться с сорванными спинами, а Лисаневич всё равно получит свою долю. А команда будет жрать то, что он нам подсунул.

Глядя на старпома, я видел, как тяжело дается ему решение. Черт побери. Решай, тебе шашечки или ехать?

— Лейтенант — тихо произнес я. — Ты за команду, или за бумажки?

Ратманов долго молчал. Молчали матросы: все ждали его решения.

Затем старпом посмотрел мне прямо в глаза — тяжело, по-мужски.

— Я за команду, Толстой. За людей. Поэтому… делай своё представление. Только чтоб грохот стоял такой, чтобы в Копенгагене

— Вот это уже по-нашему, — я хлопнул его по плечу.

Ратманов хмыкнул и махнул рукой команде:

— Начинайте, черти. Так, чтобы Лисаневичу в своём посольстве икалось!

Затем вновь обернулся ко мне.

— Опасный ты человек, граф. Опасный, но толковый. Не то что эти козлы… остальные «кавалеры»!

Следующие сорок восемь часов «Надежда» напоминала кузнечный цех, в который угодило пушечное ядро. Из трюма доносился такой первобытный грохот и такая многоэтажная, виртуозная ругань, что даже портовые чайки опасались садиться на наши ванты.

Ратманов стоял, привалившись мощным плечом к пиллерсу, и довольно скалил зубы. Самостоятельно марать руки и лупить кувалдой по доскам он, конечно, не собирался — не офицерское это дело, но происходящее явно доставляло старпому огромное удовольствие

Резанов, прохаживаясь по шканцам, довольно кивал, слушая этот шум. А Крузенштерн… Капитан сидел у себя в каюте, пил кофе и слушал, как внизу звенит металл. Иван Федорович был слишком опытным моряком, чтобы не понимать: при пересолке мяса ломами по переборкам не бьют. Он явно догадывался, что происходит нечто глубоко неуставное. Но разумно молчал.

А я сидел на пустой бочке в трюме, слушая этот спектакль, и философски размышлял. В России мало просто делать дело. Нужно уметь красиво отчитаться о том, чего ты не делал, чтобы сохранить то, что уже отлично работает.

Когда через два дня «уставшая», перемазанная для вида сажей и солью бригада тяжело выбралась на палубу, я поднялся к начальству с официальным отчетом.

— Николай Петрович, Иван Федорович! Докладываю: изнурительная операция по спасению провианта завершена успешно, — я смахнул воображаемый пот со лба. — Каждая бочка проверена, рассол обновлен, мясо теперь — как слеза младенца. Можете смело посылать господину Лисаневичу уведомление, что мы к отплытию готовы.

Камергер кивнул. Резанов был хмур, но в глазах читалось нечто новое — уважение, смешанное с раздражением.

— Вы, граф, — процедил он сквозь зубы, — сегодня оказались неожиданно полезны. Благодаря вашей… инициативе Российско-Американская компания сэкономила весьма приличную сумму. Нам не пришлось покупать эту дорогостоящую датскую тухлятину.

Он помолчал, барабаня пальцами по столу, словно ему было физически неприятно произносить следующие слова.

— Должен признать, я уже послал в Петербург письмо с прошением списать вас на берег в Копенгагене. А сейчас… пошлю новое — с отзывом первого письма.

Резанов посмотрел на меня тяжёлым, цепким взглядом.

— Пока. Пока вы остаётесь, Толстой. Но запомните: это не прощение. Это всего лишь отсрочка. Ещё одна такая самодеятельность — и я лично прослежу, чтобы вас вышвырнули в первом же порту с волчьим билетом.

Коротко поклонившись, я вышел.

На палубе я облокотился на фальшборт, глядя на огни Копенгагена. Ветер трепал волосы.

Старый Ярослав внутри тяжело вздохнул: «Ты только что влез между двух огней, идиот». Молодой Федька внутри уже скалился: «Погнали дальше!»

Крузенштерн хочет проверить мою легенду через Академию. Резанов только что едва не списал меня — и передумал только потому, что я сэкономил его компании деньги.

А главное — я веду себя как молодой идиот. Жеребец, вырвавшийся на волю.

Ничего. Прорвемся. А что нам, жеребцам, бояться?